Джоди Пиколт - Новое сердце [litres]

Но возможно, дело в том, что речь шла о Шэе. Сейчас я буквально тряслась, узнав, что он серьезно ранен, а при этом вчера провела весь день за составлением ходатайств, которые упростили бы процесс его казни.

– Его только что привезли после операции, – сказала медсестра.

– Операции?

– Да, – прозвучал у меня за спиной голос с британским акцентом. – И это не было удалением аппендицита.

Обернувшись, я увидела доктора Галлахера.

– Вы что, единственный работающий здесь врач?

– Иногда мне определенно так кажется. Рад буду ответить на ваши вопросы. Мистер Борн – мой пациент.

– И мой клиент.

Доктор Галлахер взглянул на медсестру, на вооруженных охранников и предложил:

– Поговорим в другом месте?

Я последовала за ним по коридору в небольшую приемную для родственников, в которой никого не было. Когда врач жестом пригласил меня сесть, у меня упало сердце. Врачи просят вас сесть, когда сообщают плохую новость.

– С мистером Борном все будет хорошо, – сказал доктор Галлахер. – По крайней мере, с точки зрения его травмы.

– Какой травмы?

– Простите, я думал, вы в курсе. Очевидно, это была драка заключенных. Мистер Борн получил сильный удар в верхнечелюстную пазуху. – (Я подождала, пока он не переведет.) – У него сломана верхняя челюсть, – сказал доктор Галлахер и, подавшись вперед, прикоснулся к моему лицу и скользнул пальцами от кости под глазницей к губам. – Здесь, – пояснил он, и у меня совершенно перехватило дух. – Во время операции возникла одна проблема. Увидев его повреждения, мы поняли, что вместо ингаляционной анестезии потребуется внутривенная. Нет нужды говорить, что, когда мистер Борн услышал слова анестезиолога о введении пентотала натрия, он сильно разволновался. Он спросил, не репетиция ли это того самого.

Я попыталась представить себе, каково было Шэю, когда он, раненый, страдающий и смущенный, был выдворен в незнакомое место для чего-то казавшегося прелюдией к собственной казни.

– Мне нужно его увидеть.

– Попробуйте объяснить ему, миз Блум, что, если бы я учел его обстоятельства, то… ну, никогда не разрешил бы анестезиологу применить это лекарство, тем более внутривенно. Очень жаль, что ему пришлось через это пройти. – (Кивнув, я поднялась.) – Еще одно, – добавил доктор Галлахер. – Я по-настоящему восхищаюсь вами. Тем, что вы делаете.

Только на полпути к палате Шэя я поняла, что доктор Галлахер запомнил мое имя.

Мне пришлось несколько раз звонить по сотовому в тюрьму, чтобы получить разрешение на встречу с Шэем, причем начальник тюрьмы настоял на присутствии охранника. Войдя в палату, я представилась офицеру и села на край кровати Шэя. Вокруг глаз у него было черно, лицо забинтовано. Он спал и во сне казался моложе.

Я зарабатывала на жизнь тем, что защищала судебные дела своих клиентов. Я боролась от их имени, я была рупором, транслирующим их голоса. Я сопереживала гневу мальчика-абенаки, чья школьная команда называлась «Краснокожие». Я вполне разделяю возмущение учителя, уволенного за то, что он виккан. Правда, Шэй заставил меня засомневаться. Хотя это было, возможно, самое значимое дело, возбужденное мной в суде, и хотя, как заметил мой отец, до этого у меня не было такой сильной мотивации, во всем этом ощущался какой-то внутренний парадокс. Чем ближе я узнавала Шэя, тем больше у меня становилось шансов выиграть его дело с пожертвованием органа. Но чем ближе я узнавала его, тем труднее было представить себе его казнь.

Я вынула из сумки мобильник. Охранник сверкнул на меня глазами:

– Здесь не разрешается этим пользоваться.

– Да перестаньте! – огрызнулась я, в сотый раз набирая номер отца Майкла и посылая ему сообщение на электронку.

– Не знаю, где вы, – сказала я, – но перезвоните мне немедленно.

С самого начала я оставила эмоциональную составляющую благополучия Шэя Борна на усмотрение отца Майкла, посчитав, что, во-первых, мои таланты больше пригодятся в зале суда, а во-вторых, мое умение налаживать межличностные отношения настолько заржавело, что требует универсальной смазки WD-40. Но на данный момент отец Майкл числится пропавшим без вести, Шэй госпитализирован, а я – здесь, хорошо это или плохо.

Я посмотрела на кисти Шэя, прикованные наручниками к металлическому каркасу больничной каталки. Чистые подстриженные ногти, выпирающие сухожилия. Трудно было представить себе, как эти пальцы дважды нажимают на спусковой крючок. Но тем не менее двенадцать присяжных смогли нарисовать себе эту картину.