Джоди Пиколт - Новое сердце [litres]

Было воскресенье, и я чувствовал себя совершенно потерянным. Я находился в неофициальном отпуске, и хотя всегда знал, что мне будет неуютно без Бога, но недооценивал, насколько бесцельной будет моя жизнь без церкви. Обычно в это время я снимаю облачение после проведения мессы. Мы идем на обед с отцом Уолтером в компании кого-нибудь из прихожан. Потом отправляемся к нему и смотрим по телевизору предсезонную игру «Ред сокс», выпивая по банке пива. Невероятно, до чего важна для меня религия, – она делает меня частью общины.

– Могу, – ответил я.

– Тогда я ухожу, – выдохнула Мэгги. – Он еще не проснулся, по крайней мере окончательно. И медсестра сказала, что он, вероятно, захочет помочиться. Тогда надо воспользоваться этим пыточным приспособлением. – Она указала на пластмассовый сосуд с длинным горлом. – Не знаю, как вы, но мне недостаточно для этого платят. – У двери она помедлила. – Позвоню вам позже. Включите свой чертов телефон!

Когда Мэгги ушла, я придвинул стул к кровати Шэя. Прочитал инструкцию на стене, как поднимать и опускать матрас. Там был также перечень телевизионных каналов. Я успел прочесть все молитвы по четкам, но Шэй ни разу не пошевелился.

К спинке кровати была прикреплена металлическим зажимом медкарта Шэя. Я бегло просмотрел непонятные для меня данные: описание травмы, препараты и т. п. Увидел имя пациента вверху таблички:

И. М. Борн.

Исайя Мэттью Борн. На суде нам об этом говорили, но я успел забыть, что Шэй – не его имя при крещении.

– И. М. Борн, – вслух произнес я. – Звучит как имя парня, которого нанял бы Трамп.

Я родился [18] По-английски имена и фамилия Шэя звучат так же, как фраза «я родился»: ай эм борн . .

Существует два взгляда на любую ситуацию. То, что одному человеку покажется бессвязным бормотанием заключенного, другой признает словами из давно позабытого Евангелия. То, что одному покажется везением в критической ситуации, другой примет за воскрешение. Я подумал об исцеленном Люции, о превращении воды в вино, о приверженцах, так легко поверивших Шэю. Я подумал о тридцатитрехлетнем мужчине, плотнике, которого ожидала казнь. Я размышлял о высказывании раввина Блума – о том, что в каждом поколении найдется человек, способный стать мессией.

Наступает момент, когда ты оказываешься на краю пропасти веских доказательств, всматриваясь в то, что лежит по ту сторону, и делаешь шаг вперед. В противном случае ты закончишь тем, что придешь в никуда. Я пристально посмотрел на Шэя и, может быть, впервые не увидел человека, которым он был. Я увидел того, кем он мог быть.

Словно почувствовав мой взгляд, он заворочался и чуть приоткрыл один глаз; второй сильно опух.

– Отец… – прохрипел он изменившимся от лекарств голосом. – Где я?

– Ты был ранен. Все будет нормально, Шэй.

Из угла палаты на нас пялился охранник.

– Нельзя ли нам минуту побыть наедине? – спросил я у него. – Я хотел бы помолиться с болящим.

Охранник заколебался, что было неудивительно – разве любой священнослужитель не привык молиться перед толпой людей?

– Надеюсь, священник не сделает ничего странного, – сказал он, пожав плечами. – Ваш босс построже моего.

Люди постоянно очеловечивают Бога – босс, спаситель, судья, отец. Никто никогда не представляет его в виде приговоренного убийцы. Но если не замечать физические признаки тела – а это приходилось делать всем апостолам после воскрешения Иисуса, – то, вероятно, возможно все.

Когда охранник вышел из палаты, Шэй поморщился:

– Мое лицо…

Он попытался поднять руку, чтобы дотронуться до повязки, но обнаружил, что прикован наручниками к кровати. Он продолжил тянуть сильнее.

– Шэй, – твердо произнес я, – не надо.

– Больно. Мне нужны лекарства…

– Тебе уже дали лекарства, – сказал я. – У нас всего лишь несколько минут, пока не вернулся охранник, так что давай поговорим.

– Не хочу.

Проигнорировав его слова, я наклонился ближе.

– Скажи мне, – зашептал я. – Скажи, кто ты такой.

В глазах Шэя зажглась слабая надежда, – вероятно, он никак не ожидал, что его могут принять за Господа. Он затих, пристально глядя мне в глаза:

– Это вы скажите, кто вы такой.

В Католической церкви различают собственно ложь, когда человек говорит неправду, и сокрытие правды, то есть обман. И то и другое считается грехом.

Я лгал Шэю с самого момента нашего знакомства. Он рассчитывал на меня, чтобы я помог ему стать донором сердца, но он даже не подозревал, насколько черным было мое сердце. Как я мог ожидать, что Он откроет себя, если я сам не сделал того же?