Александр Трофимов - Необходимей сердца

Остановился, и глаза мои читали надпись: «Преставился 29 ноября 1799 года, в 6 ч. 30 м. пополудни, не дожив до исполнения 65 лет одного месяца, двух дней. Жизнь его была образец лучшия нравственности. Он кротостию правил своих показал себя во всяком отношении к ближайшим истинно честным и благородным человеком. Оплакивающие навек столь чувствительную и поразительную для себя потерю супруга его и дети».

Что-то было написано еще, но стерлось навсегда — как не бывало. И надпись эта с особенным каким-то трепетом заставляла думать о людях, которых я никогда не узнал, но которые, как и я, жили, любили, стремились куда-то.

И приходили ко мне мысли, продолжение работы души… Что я знаю об умерших, живших столетия назад людях? Мне неинтересно видеть остатки горшков, монеты — все эти следы внешнего проявления жизни. Хочу знать, почему смеялись и плакали мои древние предки и смеялись ли они? О чем говорили они длинными зимними вечерами? Когда человек впервые улыбнулся, когда первая слеза пронзила землю? Когда родилась любовь в сердце человека? А за битыми черепками не видно жизни, и равнодушно тусклый свет, отраженный от старинных монет, не освещает ни одного мгновения душевной жизни десятков поколений. И почему возникла она, самая таинственная и светлая во вселенной, — душа?.. Теперешний человек имеет совсем особую психику — он знает, что могут быть уничтожены все люди, и этим определяется его взгляд. И ночью, особенно когда нет звезд и кажется, что небо нахмуривает лоб, мне видится, что оно в недоумении рассматривает меня болью своего знания обо мне — и вот сейчас сердце мое услышит вопрос, которого я боюсь больше всего, вопрос, унижающий так, как не может унизить ни один другой: зачем ты, человече? И я смотрю и смотрю в бесконечную тьму перед собой, меряю сердцем прошлую жизнь, и мне начинает думаться, что ответ на этот вопрос есть — и вот сейчас, вот сейчас я узнаю его. Но как тихо вокруг, и слышно даже, как свистнула, покачнувшись на ветке, паутина. Но ни звука не падает в колодец слуха с неба, и я сжимаю кулаки, и мне уже хочется орать равнодушной темноте, плотно окутавшей меня: а зачем ты, зачем? И кажется, что планета треснет от небывалого грома моего голоса и одиночество мое сольется с одиночеством неба.

Детство человечества скрыто от человека, как его собственное детство. В младенчестве человек испытывает такое разнообразное множество событий, но они без имен остаются в нем! И ничто не может заменить их впоследствии, они только кажутся забытыми, а на самом деле они то русло, где течет река нашего характера, воля лишь способна кое-где изменять русло, но изменить направление воды она не в силах. Любовь, которая кажется первой, на самом деле далеко не первая, а первая немо лежит на самом дне сердца, и ярко-тусклый свет ее лучей освещает настоящую, придавая ей чужие черты. Всякая любовь в сознательном возрасте — лишь отражение далекой, но всегда присутствующей в нас любви. В сущности, чем талантливее художник, тем с большей достоверностью он помнит свои первые чувства, которые отразил разум. Так и предки наши, как наша самая первая любовь, — всегда с нами.

Я переходил к другому надгробию и снова с интересом вчитывался: «Здесь покоится тело возлюбленного моего и беспримерного сына Никиты Андреевича Сухотина. В благочестии, послушании, любви к богу и добродетели к ближнему он был совершенное утешение родителям. Всякий, кто его знал, от сердца прольет слезу по нем».

Я думал о надписях — как сильно они отражают свой век, свое время.

Единственное наше преимущество перед теми, кто лежит на два-три метра ниже наших подошв, — в том, что мы живем. А недолгое это время мы порой расцениваем как преимущество во всем: в уме, в движениях души — и не замечаем в этом обычного тщеславия (довольно мелкого его вида), выраженного в обязательности чувства превосходства надо всем, что было прежде нас.

Почти каждый знает об эстрадниках Алле Пугачевой или Муслиме Магомаеве, об актерах Смоктуновском или Лановом, о командах «Спартак» или «Динамо» гораздо больше, чем о своем прадеде.

Любили, работали, заботились о семье, плакали, болели и умирали миллионы миллионов, а многие из моих знакомых живут так, словно до них никто раньше не жил. Я сам не осознавал этого прежде. Жили люди, и никто их не помнит. А кто вспомнит меня? Не нас, а именно меня? Меня… И это не было ностальгическим состоянием, ибо я всегда понимал тою частью сердца, которая не поддается словесному описанию, что каждый человек живет не зря, что когда-нибудь единственное верное материальное учение объяснит людям необходимость их существования для всей вселенной. Вера же в бога у прошлых людей объяснялась недостатком накопленных знаний и страхом перед природой, и она была так же естественна для прежней жизни, как необходим и естественен для нас материализм, которому предстоит еще трудная и долгая дорога — такая трудная и долгая, что многие даже и не подозревают. Развитие человеческой психики и психологии общества имеет свои закономерности, не всегда видимые, порой необходимы многие годы, чтобы осознать открытое, и осознание, не привыкание, а именно осознание той или иной мысли материализма требует времени, если угодно — работы сердца и боли его. Мы только смутно понимаем, как сильно зависим от генетики, и кто знает, может быть, душа — действительно существует в виде фантастического сплетения каких-то неведомых нам материальных частиц. Ум сердца — вот основа всякой мысли. Труден путь человека за уходящей истиной, но в этом пути заключен смысл человеческого бытия!