Александр Трофимов - Необходимей сердца

Но я стал бояться ходить в Донской монастырь — а вдруг и вправду: сломали елочку. И был рад, когда наконец-то нашел работу по душе и перестал ходить в Донской монастырь.

Давно не смотрелся я в зеркало — настроения не было. Жило оно в комнате самостоятельной жизнью, равнодушно верша свой суд над окружающим миром и, словно со скуки, меняясь с ним вместе. А может, обиделось на мое равнодушие к нему, затаилось.

Зеркало не знало времени — оно отражало его, и только. Так стояло оно на видном месте — привычное, чуткое.

И вот наступил его день…

Как-то утром, в выходной, оно властно притянуло меня к себе.

И не отпускало.

Я глянул в него.

Лицо…

Оно было мне чужим.

Если бы до этого момента меня попросили описать свое лицо, то оно ничего общего не имело бы с увиденным мной в зеркале.

И вот эти два человека — настоящий и тот, что о себе думает, каким представляет себя, — встретились, стоящий второй человек смотрел на первого с недоумением.

Недоумение сменилось насмешкой. Ох, как смеялось надо мной зеркало. Смеялось молча, но я чувствовал его смех, казалось — вот сейчас он достигнет моего слухового порога, обожжет меня, поработит всего. А само зеркало покроется зыбкими волнами от громкого хохота и разобьется на части или — а почему бы и нет? — вылетит в окно и понесет мое отражение, насмешливо демонстрируя его всем, кто может смеяться…

Вы встречали людей, не умеющих смеяться?

Я тоже.

Я поднял руку, пальцы бессознательно сошлись в кулак: ну, держись!

Что меня остановило? Мое отображение в зеркале выбросило навстречу свой кулак, точно я хотел разбить часть себя, будто при моем появлении в зеркале я возникаю в каком-то, никому не ведомом мире, и разбить зеркало — значит покончить в том мире самоубийством.

И я отшатнулся от заколдованного стекла. Будто оно обдало меня кипятком.

Но почему же я так взбесился? — хотелось понять мне, и я приблизился к зеркалу, словно чего-то не рассмотрел в нем и все еще боясь, что оно выкинет глупую какую-нибудь шутку.

Зеркало было серьезным, оно как бы расслабилось, мне даже показалось, что поверхность его стала чуть больше, чем прежде. Я стоял, завороженный своим видом, — то ли волосы сегодня у меня были зачесаны по-особому, то ли зрение было острее из-за обдумывания предстоящих дел, — но я увидел, что я стал седым.

Еще не вся моя голова была бела. Так весной, когда все цветет, зима вдруг вернется последней обидой — разляжется на зеленой траве. Седина блестела и тут и там, и к ней тянулись траншеи морщин — ее родные сестры. Годы мои текли в их берегах, и я, точно в микроскоп, увидел воронки пор. Искривленный нос стал теперь заметно подчеркивать асимметричность лица. Рот жил отдельной жизнью, и своей резкой вытянутостью как бы стыдился других черт лица, и требовал себе более подходящего владельца.

Что такое старость? — это возраст души, а люди пока не научились его определять. И я смотрел на свою душу — открывавшуюся мне во вспыхнувшей седине. Я привыкал к своему лицу, полученному мной в подарок от нового возраста. Оно словно вызывало меня на дуэль, мы приглядывались друг к другу, знакомились, как боксеры перед матчем, прикидывали слабости друг друга.

Я видел свое теперешнее лицо, которому предстояло войти в меня, смотрел памятью своего прежнего лица — без надежды на его возвращение.

И тут — открылся снова мой слух. «Да что это? — думал я. — Что за обвал, что за выстрелы?»

А это громко, все резче врезаясь в меня, стучали часы. Они вызывали меня оттуда, из зеркала, и я представил, что это не кровь бежит в моих артериях, а секунды бегут, кровь — спрессованные секунды.

Я отвел глаза от часов, где усы стрелок безжалостно догоняли одна другую, и вцепился взглядом в пустоту зеркала: лицо, которое только что повергло меня в трепет, исчезло.

Я уснул поздно, когда глаза уже смыкались, а силы отказывали. Мой сон был тяжелым и твердым, как полено. Мне снилось, что я рублю дрова.

Точно колуном, разрубил мой сон телефонный звонок.

Я вскочил, как в армии вскакивают по тревоге. Звон объял всю квартиру. Мне показалось, что звонили стены, потолок, пол — все вещи в комнате.

Потом они смолкли. Я шел к телефону, и сонные стены укоризненно смотрели на меня. Телефон стал центром квартиры. Я двигался к нему, как кусок металла к магниту.

Дошел.

Снял трубку.

Молча вслушался в тишину на противоположном конце провода. Оттуда, словно очнувшись, донеслось: