Александр Трофимов - Необходимей сердца

— На вокзал, — наконец сказал я.

— Какой?

Я собрал волю в кулак, тело мое обрело напряжение уверенности. Пусть хозяйничает судьба.

— Любой, — промолвил я.

И машина пошла блуждать по московским улицам. Но у меня были деньги, и я был спокоен. Иногда деньги дарят спокойствие — за это их надо любить. Пока мы таранили ночной воздух, шофер не сказал мне больше ни слова. Может быть, шоферы чувствуют человека лучше, чем врачи? Исповедь врачу — вынужденная, а шоферу исповедываешься без надежды на помощь.

— Плохи дела? — понимающе спросил он.

Я не хотел разговаривать. Если другие не чувствуют твоего состояния, лучше отвечать односложно. Если верно, что чужая душа — потемки, то чужая боль — это мрак.

— Да, — выронил я равнодушное слово.

Я боялся отдать кому бы то ни было свою боль. Почему? Не знаю.

Я берег свою боль, точно единственное духовное достояние.

Нелепый ночной звонок изменил меня; может быть, после сна, когда подсознание еще командовало мной, я чувством понял то, что не дано понять мыслью. Я видел, что все вокруг — живое и страдает без добра и искренности. Мы изучаем тело человека, пробуя лекарствами увеличить жизнь, а продлить ее можно только изменением отношения между людьми. Может быть, ложь укорачивает жизнь человека в десять раз?!

Поток подобных мыслей прекратился неожиданно, как и возник.

Иногда на прогулке, где-нибудь среди природы, приходят обрывки удивительных мыслей и чувств, когда понимаешь, что есть какая-то особенная истина, которую необходимо познать, и истина эта хранит понимание всего. Но попробуй свяжи в одну нить эти обрывки!

Да я и не умею думать долго. Мысль моя не привыкла к сосредоточению, я учу себя этой науке, но она трудна, а жизнь полна множества мелких удовольствий, которых требует тело.

Я не мог отделить мысль от чувства и никогда не решусь сделать это впредь. Внутренне я весь дрожал, и мне казалось, что каждая моя клеточка думает, живет особенно наполненно, мне даже показалось, что я расту, становлюсь великаном.

Я думал, почему мы расстались с Ириной.

И понял.

Мне кажется, что я понял: сильная любовь требует развязки.

Шофер смотрел на меня, точно знал, что сейчас я расскажу ему о себе.

Но я не люблю исповедей. Исповедь — полуправда. Она — накипь чувств, от которой хотят избавиться. Настоящая правда всегда глубже исповеданной. Потому так легко церковники отпускали грехи. Часто исповедь — игра в правду, иллюзия правды. А правда — это внезапно открывшийся взгляд на мир, это другие глаза. Добывание правды — постоянная боль. Потому правда всегда связана с горем, одиночеством. У сытых и довольных людей не может быть правды — им нравится их настоящий взгляд: он дает уверенность, что и завтра желудок будет набит, а глаза — полны развлечениями.

Видимо, причина нашего расставания была в каком-то особенном выверте тщеславия, притворившегося непониманием, обидой, и я только сейчас понял всю нелепость нашего разрыва.

Я ощутил усталость от этого потока самонаблюдений и стал глядеть в окно. Мне показалось, что в ночном городе деревьев больше, чем в дневном, — темнота делала их могуче и выше, сгущала кроны.

И, как спасение, возник вокзал. Я ждал его, и потому он показался особенно красивым.

Здание вокзала светило, как ночной маяк. Я сунул руку в карман, протянул деньги. Я платил не таксисту — платил своей надежде.

Вокзалы — это государство в государстве. Руки-рельсы охватили всю страну. Страна сейчас спала в объятиях вокзалов. Вокзалы — диктаторы. Пассажиры — рабы. Но мы никогда не захотим освободиться от диктатуры вокзалов. Чистая свобода — это еще более беспощадная диктатура.

Я углубился в неизвестную страну — ночной вокзал. Автоматы с газированной водой скучали без детского внимания — они мечтали об утре. Я видел лица. Чье-либо невозможно описать. Лицо — право на вход в приемную Судьбы. Я бродил, как слепой. Поводырем моим была надежда. Так луна — поводырь земли.

И вдруг я увидел Иру. Она сидела на длинной скамье, где кто сидя, кто вповалку спали пассажиры. Рядом с ней стоял чемодан. Мне показалось, что при виде меня он заскулил, как пес. И, может быть, услышав его скулеж, Ирина оторвала взгляд от книги.

Она улыбнулась мне. Я давно уже не видел ее улыбку. Когда женщина улыбается, она счастлива.

Я подошел к ней и сел рядом. Я погладил чемодан, и он перестал скулить.

Я положил руку на Иринины пальцы. Они были горячими. Но я держал их, пока мне не стало совсем жарко. Тогда я спросил: