Александр Трофимов - Необходимей сердца

Но мысль о смерти Ольги повлекла за собой другую мысль — уйти из жизни самому. Да, да, пусть тут поживут без него, без его диссертации, без его будущего, в лучах которого они все хотели купаться. Нет уж, дудки, они всю жизнь будут лить слезы, страдать, а его не будет. Тогда-то они поймут, как были не правы во всем. О, они поймут всю свою злобу, всю ничтожность, его смерть на все откроет им глаза. Какая в мире наступит тишина после его ухода, какая пустота. И в эту пустоту их всех затянет, и все они сразу же станут несчастными, одинокими. Пусть, пусть, пусть — так им и надо!

Эти сладкие мечты были как теплое одеяло в холодный зимний день.

И думы о смерти возникли в нем, как спасение от боли совести. Смерть лишь промелькнула как один из вариантов спасения. Но память о ней осталась. Он вернулся к ней, но не как к физическому уничтожению всего своего «я», а как к отвлеченной идее. И тут же стал думать о том, что самоубийство не удел слабых, а удел сильных. «Нет, нет, — думал он, не замечая приятности мысли и того, что именно эта приятность тянула его к себе, — на это способны лишь умные и смелые люди. Слабые? Откуда это глупое мнение? Безвольные? Нет! Это-то как раз и есть высшее проявление воли, когда можешь кончить все разом». И он понял, что безволием этот акт называют лишь те, кто никогда этого не сделает, а может, еще и из-за того, что некоторые из них подсознательно себя самих боятся и уверяют, что никогда этого не сделают, осознавая, что сделать это могут. Мысли и чувства работали в нем с яркой силой. Если бы ему рассказали несколько дней назад о случившемся с ним, как об истории, приключившейся с другим человеком, — и он бы применил ее к себе, то сказал бы себе, что никогда бы так не поступил, и это теперь доказывало ему, что всякий человек знает себя плохо, он гуляет по проспектам, главным улицам — если сравнивать душу с городом, а на самом деле все не так, в городе много переулков, улочек, закоулков, тупиков, улиц, но не центральных, вот их-то душа и не знает, а именно они-то и есть город, его настоящая, каждодневная жизнь. Теперь, когда он раскалил свою совесть постоянными мыслями о предательстве, другие люди уже не казались ему плохими, как прежде, и чем более он казнился этим, тем более они поднимались в его глазах. Он чувствовал себя так, будто все уже знали о его предательстве. Страх всегда жил в нем, страх всего, он поселился одновременно с его любовью к себе, он родной брат себялюбия, они всегда двойняшки.

Смерть не казалась ему страшной еще и потому, что не несла пока физического испытания, но несла избавление от мук, она была скорейшим разрешением от боли.

Андрей сел писать предсмертное письмо. Все страницы, написанные им за свою жизнь, не принесли ему такой глубинной радости, как это послание. Он напрягал губы, выводил слова, сладко перечеркивал их. Наконец он дописал, аккуратно переписал, разорвал черновики. Он не чувствовал, что и теперь его каждое движение и почти каждая мысль были продиктованы любовью к себе. Письмо он аккуратно вложил в диссертацию, но так, чтобы оно было видно, чтобы все заметили его предсмертное послание.

Уже был поздний вечер. И тишина приветствовала небо и звезды.

Андрей вышел на балкон.

Ему послышалось, как всхлипнула дверь.

Дул сильный ветер.

Андрей увидел, что звезды горят так, словно понимают его и приветствуют его решение.

Небо и звезды все видели. Только небо и звезды, холодные и нелюдимые.

И тут густой, всепроникающий и всевладеющий страх обуял его.

Его стошнило.

Он вернулся в комнату, достал письмо, перечитал его, поцеловал, прослезился и спрятал в надежное место.

Когда через час вошла Ольга, вернувшись от родителей, она увидела, что он перелистывает диссертацию — словно молится на нее.

Они пили чай равнодушно, как обреченные люди, понимающие, что лучшая часть их жизни миновала безвозвратно.

Эта ночь была первой ночью их новой жизни.

Тьма отрезала от них прошлое.

Без обманчивых мыслей и красивых слов они поняли себя до конца и, поняв, узнали, что нужно им в этой новой жизни и от чего отказываются они, и не требовали друг от друга большего, чем могла дать высыхающая душа.

Утром солнце взошло и вновь убедилось, что ничего не изменилось на этой земле.