Александр Трофимов - Необходимей сердца

— Ну кому ты нужна будешь с ребенком? Кому? — горько сказала Мария Ильинична. — Думаешь, одной легко ребенка воспитывать? Сколько унижений у тебя будет — ты подумала? А ты чемоданчик схватила и к маме с папой. Прямо как в детстве, они тебя ото всего укроют. — Она вздохнула. — Только от жизни, милая моя, никто тебя не укроет, никто и никогда. Родители всегда примут, но всю жизнь с родителями не проживешь. Где ты найдешь лучше Андрея? И непьющий, и не курит, и не гуляет. Ты извини, что я так по-мещански, но, Оленька, семья — основа жизни, ос-но-ва, — раздельно произнесла она последнее слово и укоризненно посмотрела на дочь, словно та предала все ее идеалы. — Диссертация сделана, лет через пять — десять докторскую защитит, я не знаю, какая еще любовь тебе нужна, — развела она руками в подтверждение своих слов. — И он же любит тебя! — с пафосом сказала она, словно вспомнила самое главное.

— Мама, что ты говоришь? — воскликнула Ольга, обескураженная словами матери. — Неужели ты не понимаешь, что со мной могли сделать!

— Тебя лишь попугали, — мать пыталась успокоить дочь по-своему. — Никто бы с тобой не сделал ничего. Пьяная шпана пошутила, а каких шуток ты еще ждала от них, каких?

Ольга замолчала, убедившись окончательно, что мать хочет примирить ее с мужем, и оттого, что она разделяла ее еще не перешедшие в слова мысли, она была благодарна матери.

Мария Ильинична, видя, что дочь растерянна, отнесла ее растерянность к правоте своих слов и добавила для вящей убедительности:

— Семь раз отмерь, один раз отрежь — не зря так в народе говорят. — И она мирно разлила чай, уже остывающий.

И когда они стали пить его из старых, привычных кружек, прежнее, домашнее чувство покоя охватило Ольгу. Оно пришло как-то незаметно, исподволь, но покой этот был надежен. А Мария Ильинична, видя покой, отраженный на лице дочери, продолжала, не в силах удержаться, хотя и понимала, что лучше всего сейчас молчать:

— Ну, бросился бы он тебя защищать, пырнули бы его, какой в этом смысл. У ребенка нет отца, у тебя нет мужа, у нас — зятя. И все из-за какой-то грязной шпаны, — и мать, искренне негодуя, покачала головой. — Представляешь — вдова! — Она придвинула дочери варенье. — И особенной любви от мужа никогда не требуй, не бывает ее — особенной любви. — И, чуть помедлив, довершила: — И быть не может.

Растерянность снова вернулась во взгляд Ольги, пробуждая черные воспоминания, но теперь они были затушеваны и потеряли свою первоначальную боль.

Петр Иванович прошел на кухню, они замолчали. Между ним и женщинами возникло что-то разделяющее, и все трое почувствовали это. Слышно было, как в раковине падают капли. Петр Иванович подошел к дочери, ему хотелось сказать что-нибудь очень ласковое, но слова не приходили.

— Папа, иди спи, ты устал, — произнесла Ольга. В ее словах было желание избавиться от него, остаться с матерью. Он с сожалением почувствовал себя посторонним в их разговоре.

Покорно, точно маленький, Петр Иванович вернулся в комнату. На стене качалась тень фонаря. Он встал, задернул шторы. Уснул быстро.

Встал раньше, чем нужно, отодвинулся от жены, положил руки под затылок. Он любил это раннее время, когда знаешь, что никто не помешает тебе. Для таких минут оставлял он всегда душевные мысли.

Жена и дочь спали крепко. Раздражали равномерные шаги стрелок.

Петр Иванович встал, отнес на кухню громкие часы. В окно было видно: дворник мел тротуар. Он никогда не видел свой двор таким пустынным. Долго, ни о чем не думая, смотрел вниз.

Послышались в комнате шорохи, проснулась жена, прошла на кухню.

— Встал уже, — она потянулась, зевнула.

Петр Иванович вспомнил ее вчерашнее лицо. Утро неприятно открывало новые раздражающие черты в жестах жены, в ее словах, в походке ее, в быстром, летящем движении рук дочери.

Жена и дочь решили ночью, что он должен поехать к Андрею, поговорить с ним по-мужски, — хотя никто не объяснил, что значит поговорить «по-мужски», — и удержать семью от разрыва. Это было сказано ему как само собой разумеющееся, с твердой уверенностью, что он сделает все как нужно. Он согласился. Душевная необходимость быть всегда рядом с самыми близкими ему по крови людьми таяла. Сдержать это таяние не было сил, да и не хотелось.

На улице Петр Иванович решил, что за вчерашний день он столько перечувствовал, что сейчас все люди должны с уважением и пониманием смотреть на него.

Солнце владело улицей. Петра Ивановича поразило глубокое несоответствие между его тяжелым состоянием и веселой погодой. Он не мог примириться с происшедшим. Он растил дочь, любил ее, и вот она ушла к другому человеку, который не имел ни малейшего отношения к их семье, человек этот был глубоко несимпатичен ему, чувства этого человека были неясны, но Андрей этот женился на его дочери, плоть и дух ее принадлежали ему, и вот дочь снова в родном доме — и ей нужно помочь. Но как, как он мог ей помочь? Можно ли вновь связать нити, не видимые никому, кроме двух людей, которых они связывали?