Александр Трофимов - Необходимей сердца

Петр Иванович, трудно переживший не так уж давно желание молодых жить отдельно, за это тяжкое время стал отвыкать от Ольги. Виделись они редко, дочь приезжала скорее не в гости, а за деньгами. От него ушла девушка, вернулась женщина, и эта женщина плакала сейчас.

Петр Иванович стоял у окна и смотрел на дочь. Он инстинктивно отошел с середины комнаты, как бы давая женщинам простор для их страдания.

Горе, которое Ольга несла в себе и которое казалось ей необыкновенно большим из-за того, что это горе — ее горе, внезапно схлынуло, как большая волна, обнажив прошлое — прибрежные валуны. Ей захотелось оказаться в своей квартире, где все до трещинки было ей знакомо, а не в родительской, от которой она давно отвыкла. Она представила, как будут обсуждать на работе ее развод, как внешне будут ей сочувствовать, и она вспомнила, как сама вела себя в подобных ситуациях: пострадавшей всячески старались оказать помощь, окружали явной, унизительной заботой, а сама она, словно не чувствуя своего унижения, направо и налево делилась сокровенными семейными тайнами, о которых и не заикнулась бы в иное время, и выглядела жалкой, порой мелькала мысль, что она рада вниманию людей, которые прежде и слова бы с ней лишнего не сказали, и испытывала от этого пренебрежительного внимания удовольствие.

Мысли захлестывали одна другую — по дороге к родителям Ольга представляла себе, как смело и чистосердечно расскажет на суде все, и мужу будет стыдно, стыдно, стыдно, и он не сможет этого скрыть. Теперь в родных и вместе с тем забытых стенах она осознала, явственно ощутила ко всему привычный взгляд судьи — в полном убеждении, что это будет непременно женщина, думающая о собственных домашних обязанностях, разбирающая подобные дела автоматически, уставшая от их похожести, мелкости, глупости, наконец, ибо кто, в сущности, может помочь двоим, если сами они себе помочь не могут.

Если бы Ольгу сейчас спросили: любила ли она мужа и любил ли он ее, лицо ее выразило бы удивление: коли они поженились, то, значит, любили друг друга, а как же иначе? Мысль о том, что любовь могла пройти и что женятся, как правило, не по любви, а по увлечению, была ей неведома.

Она так привыкла к мужу, что явственно поняла невозможность жизни отдельно от него. Она была почти равнодушна к своей работе, у нее не было интересов, которые могли бы ее захватить в свободное от работы время, и целиком принадлежала семье. Теперь, вырванная обстоятельствами из привычной атмосферы, она сама себе казалась пустой и бездушной. И эти пустота и бездушность диктаторствовали, заставляя ее вернуться домой. Но если она теперь же вернется — а именно такое желание поглощало ее все больше и больше, то какой смешной она покажется мужу, матери, скорбно дырявящей ее своими глазами, отцу, с не замечаемым прежде равнодушным выражением лица смотрящему на нее. Ее кольнуло, что во взгляде отца не было того полного сочувствия ей, какое было у матери, и разрасталась в ней обида на отца.

Ольга рассказала о случившемся необычайном происшествии этой ночью. И пока рассказывала, еще раз убедилась, что преувеличивала случившееся. Ее обыденные слова, которыми она передавала вчерашние незабываемые чувства, давили на нее своей заурядностью, в то время как, пока она не произносила их, они казались ей особенными, ни на что не похожими, но произнесенные теряли свою глубину, становились чужой историей, которую она слышала из третьих уст. Слова ее были бедными, уставшими, неповоротливыми, серыми. Фразы передавали лишь канву случившегося, но в них не было ни ее страдания, ни глубины страха, ни ненависти, которую она испытывала к Андрею. Ольга хотела рассказать, как мылась, стремясь избавиться от горевших на теле следов прикосновения, да осеклась, видя в этом некую интимность, не только телесную, но скорее душевную, ту, которую прячешь в самые сокровенные глубины. Ольга поняла, что пережитое еще больше свяжет ее с мужем и еще более отдалит от родителей.

Мать слушала ее с восклицаниями, отец — молча, и ее обида на него не уменьшалась.

А Петру Ивановичу не было жалко дочь, и это не удивляло его, и его мысли не хотели останавливаться на рассказе дочери. Он со стыдом ощутил, как подавил в себе зевок.

Мария Ильинична твердо верила в красоту, ум и непогрешимость поступков своей дочери и отдавалась нахлынувшей на нее беде со всей силой искренности, на какую способна преданная дочери мать. И ее тоска вылилась в тяжелые, произнесенные дрожащим голосом слова, обращенные к мужу: