Александр Трофимов - Необходимей сердца

Проезжая мимо парка, Ольга отвернулась в другую сторону. Подходя к работе, она заметила, что мысли ее переключились на служебные заботы.

Села за стол, огляделась и увидела, что вокруг пьют чай, и ей захотелось есть. И она вспомнила о пачке апельсинового печенья, — как она могла забыть о ней? Она машинально набросилась на печенье, и ей казалось, что не она ест, а ее Машенька — светлокосая, полненькая, улыбчивая. Ольга представляла себе родного человечка добрым и красивым, и лицо ее тихо улыбалось ему. Она была в каком-то тумане, но в тумане этом не было унижающих ее мыслей. Она сосредоточилась на мыслях о девочке, и они как бы очищали ее, растворяли тоску ее сердца. О муже, ставшем чужим для нее, она ни разу не вспомнила.

Когда подошел конец рабочего дня, она уже твердо знала, что к Андрею не поедет, нет, поедет в последний раз, возьмет вещи — и уж все…

Время, которое заняла дорога, было поглощено мыслями о ребенке, прошло быстро, легко, и, стоя на остановке у парка, где они стояли с мужем в последний раз, она уже почти не думала о том страшном, что могло произойти с ней. Теперь это случилось будто не с ней, ей только в подробностях рассказали эту историю, или она прочла ее в книге, или видела в кинофильме, потому так хорошо запомнила, потому и переживала. Но фильм прошел, книга кончилась — и хватит об этом.

Материнское направление ее мыслей отодвинуло унижающую грубость происшедшего.

Она быстро вошла в квартиру, почувствовала мужа на кухне, собрала в чемодан вещи и покинула этого, ставшего ненавистным вчера, человека, предавшего ее, ее ребенка и самого себя. «Да, это мой ребенок, а не его, не его, — спасительно подумала она. — Не его. Как хорошо было бы, — если бы женщины рожали сами, не завися от мужчин». Ей казалось, что в ее будущей жизни уже не будет места для Андрея. Все было ненавистно ей сейчас — и свадьба, и первый поцелуй, и первая брачная ночь: все-все…

Андрей никак не откликался из кухни на ее сборы, и даже в этом, как и во всем сейчас, она видела подтверждение правильности своего поступка.

Когда Ольга вышла с чемоданом на улицу, то испытала глубокое чувство самостоятельности, прежде вовсе не знакомое. И это тоже было для нее доказательством правильности ее поступка. Она смотрела на свой чемодан так, будто уложила в него всю свою совместную жизнь с Андреем.

К родителям она решила отправиться на такси. Но машины не останавливались. Ей показалось, что муж сейчас выбежит за ней, попытается вернуть ее, и какой-то частью себя она заметила, что ей хотелось этого. Она представила, как будет отбивать его атаку, и даже несколько раз оглянулась в надежде увидеть Андрея. Тем, что она отвергнет его на улице, публично, она хотела отомстить ему за свои страдания. И теперь сердце сладко говорило ей, что ему все равно, что будет с его ребенком, все равно даже сейчас, когда страх не довлеет над ним.

В этот момент остановился частник, она в последний раз оглянулась на подъезд и села в машину. Та тронулась с места, и Ольге подумалось, что никогда уже ее не опутают события, подобные ночным.

Перед дверью в родительскую квартиру Ольга испытала вместе с радостью и новое чувство тревоги. Как она объяснит все родителям?

— Иди открой, — вздрогнув от звонка, произнесла Мария Ильинична, мать Ольги, обратившись к мужу, досматривающему футбол после программы «Время».

Супруг нехотя поднялся с кресла, раздраженно нащупал ногами тапочки.

Мария Ильинична, вопросительно подняв брови и чуть выпятив вперед губы, размышляла: кто бы это мог стоять за входной дверью? Решила — соседи — и опустила брови.

Петр Иванович глянул в дверной глазок, и тут же резко звякнула цепочка в его вздрогнувшей руке.

Нет, он не ошибся — перед ним стояла родная дочь.

Рядом с дочерью стоял чемодан.

— Ты что? — растерянно выговорил Петр Иванович. Ольга ничего не ответила и прошла в квартиру. Ее оскорбил вопрос отца. Ему пришлось взять чемодан, и все это случилось так быстро, что он не успел даже подумать: почему дочь пришла вдруг с чемоданом? Услышав в комнате всхлипы, он оставил чемодан в коридоре, вошел и увидел дочь плачущей, прислонившейся к плечу матери. Спина Ольги вздрагивала, из-под свитера выпирали лопатки, и это делало дочь особенно беззащитной.

Догадавшись, в чем дело, Петр Иванович стоял молча. И Мария Ильинична поняла все, она гладила дочь по спине, успокаивая ее. Отец вспомнил, как дочь получила первую двойку и вот так же рыдала, а мать утешала ее. Он тогда подумал, что двойка кажется дочери неисправимым горем. Теперь двойку дочери поставил кто-то другой — и исправить ее, наверное, нельзя.