Александр Трофимов - Необходимей сердца

И снова мелькают магазины, за их окнами постные манекены предлагают покупать то, что никто не хочет носить.

Я сажусь на скамейку. О эти московские скамейки! — они как лодки, стоящие на приколе у берегов тротуаров.

К моей скамейке подошли две девушки. Лишь только они сели, как сразу голодно закурили, изображая, что курение доставляет им удовольствие.

Волей-неволей я прислушивался к их разговору. Они говорили очень громко, ничуть меня не смущаясь.

— Ты давно развелась?

— Давно.

— А что к нам пришла работать?

— Рядом.

Слова их были высохшими, точно листья октября, лежащие под ногами.

— А ребенок твой где?

— На пятидневке.

— И мой тоже.

Их фразы с фотографической точностью отпечатывались в моем мозгу, словно следы на первом снегу.

— Твоему сколько?

— Три.

— А моему четыре.

— Что родителям не отдашь?

— А у меня нет. Я сама всего добилась.

— Чего мы с тобой добились, разведенки?

— Ты-то — не знаю, а я раньше черт-те где жила.

— Далеко? Где?

— А, на карте не найдешь. Теперь у меня московская прописка. К себе приеду в отпуск на родину, такого мужика огребу. В Москву-то каждый хочет перебраться, с ванной жить. Ты-то вот не знаешь, как воду таскать из колодца по два ведра.

— Тебе денег хватает?

— Хватает, я еще в школе убираюсь.

— Шла бы на завод, больше бы получала. Трудно ведь, когда никто не помогает.

— Нет уж. Я поработала по лимиту, хватит с меня. Выскочила вот замуж, — она сладко затянулась, словно воспоминание об этом доставляло ей и сейчас большую радость. — У нас многие в общежитии за москвичей вышли и из цеха — фить! — она умело присвистнула.

— А ты как развелась? Трудно было? — молодая москвичка проявила интерес.

— Чего трудного-то? Развелась и развелась.

Они были так увлечены своим разговором, что я осмелился их рассмотреть.

Москвичка была худенькой, бледной, с перекрашенными в рыжий цвет волосами. Новоиспеченная жительница столицы тоже была рыжая, но плотная, со здоровым цветом лица и твердым голосом человека, не знающего сомнений. Первая, хоть и одного возраста со второй, была еще со следами девичьей неуверенности, угловатости. Во всем ее облике чувствовалась нестойкость к жизни, а такому человеку всегда хочется опереться на более сильного. Энергия уверенности притягивает к себе более мягких, слабых и одновременно делает их зависимыми. Обыкновенно более сильный человек стремится переделать того, кто попал в орбиту его зависимости, по своему образу и подобию.

Они говорили, а мне захотелось, чтобы пошел дождь. Женщины снова уверенно закурили, и бывалая, задумавшись на секунду, словно размышляя, стоит ли посвящать новую приятельницу в свою жизнь, — поведала:

— Все одинаково разводятся. Смотрю — не тот мужик. Не самостоятельный. Не может за ним баба себя спокойной чувствовать. Звонит сейчас один хмырь. Я ему всегда говорила: по-городскому жить, особенно по-московскому — денег надо зарабатывать больше. А он не может. Родители его приходили, в ногах валялись. А мне хоть бы хны. Я этих учителишек сразу выставила. Жизнь — это характер, — проговорила она с гордостью. — Сами родили — сами мучайтесь со своим сынком.

Определенный у нее был взгляд на то, каким должен быть муж. Она переделывала его по образу и подобию, в твердой убежденности, что делает добро. А если сопротивляешься, — значит, не любишь.

Дым сигарет возносился в небо, словно был не согласен с произносимыми словами, и в синеве искал спасения от них.

Я не знаю ничего интереснее чужих разговоров. Они естественны, искренни, по крайней мере искреннее любого вида искусства. Откуда это убеждение — будто глаза выражают человека? Выражают в какие-то особые минуты — и только. В остальное время они спокойны и как бы дремлют на лице.

Женщины молчали. На мгновение мне стало неприятно от мысли, что они подозревают меня в подслушивании. Я положил ногу на ногу и принял самое сосредоточенное выражение, на какое был способен.

— А ребенка тебе не жалко на пять дней отдавать? — с грустью спросила худенькая горожанка.

— А чего его жалеть? В тюрьму, что ли, отдала? В государственное учреждение. Государство матерям-одиночкам помогать должно. Тут, мать, железная логика. Нас еще в техникуме учили — все надо логике подчинять.

— А ты давно кончила?

— На заводе. У нас всех тянули учиться. Пожалуй, и бегемот бы диплом защитил. — И сразу, без перехода, продолжила: — Я бы с мужиков пятьдесят процентов зарплаты на детей вычитала. Пока их воспитаешь — столько нервов с деньгами уйдет! Тогда бы они не распускались, не выясняли отношения. Сейчас они хлюпики какие-то. Мой вот отношения со мной выяснять приходил.