Александр Трофимов - Необходимей сердца

Именно здесь.

— Ой, — крикнула Марина, смешивая в голосе восторг и страх, — сколько наползло муравьев!

Она отбежала от кучи, села на пенек, намереваясь снять легкие тапочки, в которых отправилась в лес. Сергей любовался ею и видел, что ромашки поворачиваются к ней и смотрят на нее широко открытыми желтыми глазами из-под длинных белых ресниц.

Но и пень оказался владением муравьев. Раздосадованная этим, Марина в растерянности отошла к кустам и озорно и одновременно просительно взглянула на Сергея. Он подошел к ней совсем близко, подчиняясь ее взгляду. Он даже различил черные крапинки в ее глазах. Он еще никогда не смотрел на Марину так прямо, он словно видел самую сердцевину ее существа, и не мог отвести глаз, и впервые понял, какие это родные, единственные для него глаза. Но чем больше он смотрел в них, тем яснее чувствовал сопротивление, нарастающее внутри себя. Оно шло из самых недр подсознания и не несло радости, как это было, когда он приблизился к Марине. «Почему так?» — огорченно пролетело в нем, и этот вопрос спугнул восторженное преклонение перед глазами Марины. Не доверяя самому себе, он протянул руку и кончиком мизинца, осторожно, дотронулся до ключицы. Он почувствовал слабый ожог. Ямочка на щеке Марины обозначилась как-то особенно грустно, и ему вдруг стало страшно, как никогда еще не было страшно рядом с женщиной. От страха этого Сергей вздрогнул, почувствовал, как что-то в нем сжалось, и ощутил пустоту в себе, и внезапно, с запозданием, пришел ответ на недавний вопрос: почему он испытал чувство неловкости? Оказывается, это случилось потому, что он испытал полную, страшную ответственность за Марину перед самим собой, и, прикасаясь взглядом к ее взгляду, он испытал стыд и боязнь — сумеет ли он быть достойным ее доверчивости? Его сердце было уже совсем не тем, что прежде. Он видел уже во взгляде Марины вопрос: «Сумеешь ли ты защитить меня, можно ли довериться тебе?» И второй ее взгляд он так же расшифровывал словами: «Можешь ли ты выдержать, вместить мою жизнь, можешь ли ты войти в мою жизнь и вместить меня в свою?» «Да, да!» — смешивая восторженность с тревогой, отвечал он одними только глазами.

Наступило молчание, и все звуки поляны и леса словно соединились, чтобы углубить это молчание.

— Помоги-ка, — сказала Марина, и это «ка» было по-особенному дорого в ней.

Она оперлась на Сергея, сняла с одной ноги тапку, вытряхнула ее, заглянула в нее и, убедившись, что муравьев нет, вновь обула, затем, все не отпуская Сергея, вытряхнула непрошеных гостей и из второй тапки.

Вздохнув, она распрямилась, и тут Сергей увидел муравья. Тот быстро передвигался по руке Марины, находя дорогу между редкими золотистыми волосиками, должно быть казавшимися ему большими деревьями. Сергей протянул руку, муравей пересел на его палец, словно только и ждал этого момента.

— Сбрось на землю, — засмеялась Марина, ее носогубные складки вздрогнули брезгливо. — Ужас!

Но ему приятен был этот муравей, только что двигавшийся по ее коже. Сергей приблизил ладонь к своему лицу, и ему показалось, что муравей улыбается.

— Пойдем, — Марина стала собирать ромашки, и он помогал ей. Сергей подумал, что цветам уже надоело расти и они просились в руки к Марине. И еще он думал, что если бы поцеловал Марину на поляне, то не было бы в нем сейчас той возвышающей радости, которая пружинила ноги, не было бы этой звонкой лесной тишины и той чуткости, откликаемости всему, которая царила сейчас в нем, затопляя все другие чувства.

Ужинали в саду за столом. Темнота еще с трудом просеивалась через остатки света. Иван Иванович снова говорил:

— Редис сейчас на рынке по сорок — пятьдесят копеек, а мы уже второй урожай снимаем. У нас — бесплатно, — и он сделал широкий жест в сторону тазика, где лежал и редис, и укроп, и салат и где было, казалось, все, что можно вырастить на огороде.

Сергей неуверенно взял редисину, она показалась ему водянистой, и он заставил себя проглотить ее.

— Вкусно? — довольно спросил Иван Иванович.

Евгения Тимофеевна делала бутерброды, и Сергей почувствовал всем слухом, всем телом, что и она ждет его ответа.

И он ощутил — есть многое в жизни, чего он не понимает: ведь должно же быть ясное объяснение тому, что побуждает жить вместе этих далеких друг другу людей. Видно было, что настоящую радость хозяину дома доставляет не работа, а его дача. Ходить в чиненых-перечиненых брюках и драной рубашке, чувствовать себя деревенским человеком.