Александр Трофимов - Необходимей сердца

И Сергей сказал:

— Лучше редиски я и не пробовал. — Ему казалось, что он видит, как краснеют у него мочки ушей.

Евгения Тимофеевна подняла голову и внимательно посмотрела на него, он почувствовал одобрение в ее движении и удовлетворение оттого, что он так правильно вписался в эту семейную игру, где двое, ради семейного благополучия, которое они называют покоем, подыгрывают третьему. И думают, что третий не догадывается об этом.

Марина взглянула на Сергея с насмешкой, как бы читая его мысли, и насмешка эта спряталась в уголке губ. Вначале лицо ее было напряжено и даже брови поднялись в ожидании, но теперь она смотрела именно с насмешкой, и в нем поселилось раздражение: за что? Ведь он все делал ради нее.

Он смотрел, как Евгения Тимофеевна наклоняется над тарелкой, и ему пришло в голову, что ее имя-отчество должно принадлежать массивной, ширококостной, с заметными жировыми отложениями женщине, а она худощава и миловидна той миловидностью, какая бывает у тридцатилетних женщин, хотя ей шел пятый десяток. И многие имена и отчества, думал Сергей, как бы несут в себе внешний вид их обладателей, уживаются с ними заранее, предрекают, предчувствуют его собой. Иван Иванович как нельзя лучше отвечал своим видом этому умозаключению Сергея, родившемуся по наитию, а значит — верному.

— Что вы все молчите, Сергей, поддерживайте разговор, а то я среди молчальниц живу. — Иван Иванович взял несколько редисин и одну за другой отправил их в рот.

Он съел их с видом человека, который добился в жизни всего, чего хотел, и теперь предлагает следовать его примеру — тогда не пропадешь, только слушайся совета, ведь жизнь так же проста, как эта редисина, отправленная в рот.

— А вот и чай, — говорит Евгения Тимофеевна, и ее ловкие руки летают над столом по-хозяйски строго и привычно.

От их полета Сергею стало хорошо. Те же движения были у помогавшей ей Марины, и ему разом захотелось навсегда вобрать в себя мягкие движения ее руки, и плавную походку, и стать их безраздельным обладателем — и рук, и улыбки, и горячих плеч. Он смотрел на нее влюбленными глазами, не замечая, что всем это заметно и все одобрительно относятся к этому. Бывают в жизни такие моменты счастливого покоя, когда верится в возможность постоянного счастья и все дурное, что есть в жизни, благополучно забывается, отодвигается.

И Сергей протянул руку к Марине, точно боясь, что она сейчас исчезнет, и тут же осознал нелепость своего жеста и сказал громко:

— Еще чаю, пожалуйста.

И рад был, что все восприняли это как шутку и все улыбнулись ему. И это единство улыбок словно подталкивало его к новым мыслям о счастье с Мариной. Над всем царила та атмосфера необъяснимого покоя, которая способна объединить непохожих людей, если они не выражают честно свои мысли и отыскивают слова, умеющие не задеть присутствующих обидой. Но такие отношения не могут быть долгими, и пробуждается быстрее тот, кто менее сентиментален и в ком выработана способность к самоанализу.

Сергею казалось сейчас, что и жасмин, и облака, и трава обязаны были своим появлением Марине. Все его мысли сходились в ее глазах, как в фокусе. И он уже думал, что его холостяцкая логика, обеды в столовой, свобода, книги — все это ничто по сравнению с ее благожелательным взглядом, ее улыбкой или растянутой мягкостью звуков фразы: «Ты прав, конечно». И когда ее не было рядом, в словах, вспоминавшихся ему, были и ее улыбка, и глаза, и ровный ряд белых, как лепестки жасмина, зубов.

А за столом идет бесконечный разговор о телепрограммах, о спорте, эстраде, политике. И во всех областях Иван Иванович оказывается специалистом, говорит обо всем твердо и длинно, чувствуется, что он говорит об этом не в первый и даже не в десятый раз.

Марина, его Марина, говорит медленно. Сергею чудятся в ее словах тоже какие-то уверенные нотки. В окружении этой сплоченной семьи он и сам ощущает себя особенным и необходимым.

После Марининых уверенных по звучанию слов он как бы впервые замечает, что у нее широковатая отцовская кость и нет той хрупкости, которая была, должно быть, в ее годы у Евгении Тимофеевны. А сама Евгения Тимофеевна говорит мало, она как бы сбоку своей семьи и Сергей понимает чутьем, неясно откуда взявшимся, что она из тех людей, которые раскрываются не сразу и не быстро и скрытность ее продиктована не слабостью, не отсутствием интересных мыслей и чувств, а опытом жизни.

Как бы в подтверждение этой мысли память подсказывает — Марина обмолвилась когда-то, что мать замужем во второй раз. Сергей смотрит на Марину, на ее довольно тонкую при нетонкой кости шею, на особенно нежно выступающие вперед над сарафаном ключицы, на руки и пытается представить: если бы она была уже замужем — хотел ли бы он на ней жениться? И со стыдом каким-то поверхностным почувствовал, что не женился бы, и ему становится стыдно, точно эта мысль просвечивает в нем насквозь. И Марина смотрит на него так, словно у нее мелькают похожие мысли.