Александр Трофимов - Необходимей сердца

Машинка была большой, неуклюжей, некрасивой с точки зрения современных эталонов красоты. Она была похожа на мою первую женщину, которая была старше меня, — не на первую любовь, а на ту, которая первой вбирает твое естество и которая может стать матерью твоих детей. Но ты не отдаешь себе в этом отчета. Какой бы она ни была, ты испытываешь к ней чувство благодарности и нежности. Потому что в этот момент ты любишь. Эта большая, крепкая женщина лежит в твоих объятиях, а ты смотришь на нее и видишь совсем другие черты.

Я провел пальцем по краям моей машинки и почувствовал плотную пыль. Словно машинка платила мне за мою неблагодарность. Она видела мои слезы, которых не видела ни одна женщина, — почему же я забыл ее? А разве не забываешь женщину, разве она остается в памяти? Да, остается, но далеко, становясь совсем другой с течением времени. Мне легко взгрустнулось, но не о своей молодости, а о своей мечте, которой больше у меня нет. Я смотрел на машинку, на ее рычаги, вспоминал ее громкую речь и думал, что смогу вернуть свои прежние чувства. Человеку нужен друг, уж так он устроен, что не может быть один. И если у него нет одушевленного друга, появляется неодушевленный — книга, перо, марки, скрипка, сад, аквариум. Человек не может быть совсем один. И этим другом стала для меня моя машинка. Она знала меня лучше меня самого, потому что я ни в чем не лгал ей, я не мог лгать.

Я врал всем в той или иной степени, но только не ей. Авторучка обманывала меня. Когда я перечитывал, что она написала, то это не казалось таким грубым, как после машинки. Авторучка жалела меня. Машинка потребовала меня всего. Все пальцы я отдал в ее распоряжение, она была как кандалы. Она стала моим тюремщиком, моим тираном. Я старался убегать от нее — я не люблю власти женщин, я убегал от них, иногда уходил, но к ней я возвращался всегда. Я не мог без нее, зато она прекрасно обходилась без меня. У нее была своя маленькая комната, куда я отправлял ее всякий раз, когда чувствовал стыд после чтения очередного опуса.

А сколько раз я оставлял ее совершенно одну, когда душа моя пустела и казалось, что в ее русле уже никогда не появится ни капли чистой влаги. Никому я не доверял столько часов своей жизни, как ей. Одна моя жизнь принадлежала мне самому, другая — моей машинке. Надо отдать ей должное — она ни разу не предала меня и зародила глупую мысль, что есть женщины, которые не предают. Это потом уже я понял, что женщины, которые предают, — были преданы. Предательство — верно, неизлечимая болезнь людей. Это самый быстрый способ избавиться от трудностей.

Машинка была дверью в мой мир, куда никому нельзя было войти. Мысль моя с потерями проходила путь к слову, и машинка была единственной свидетельницей этого пути. Я мог бы продать свой единственный дешевый костюм, если бы пришлось выбирать — он или машинка.

И когда у меня появилась другая машинка, я спрятал первую — продать ее означало продать все чистое, что было во мне, — все равно что на улицу выгнать женщину, которой отдал свою девственность, чтобы она отдавала свое тело всем, кто попадется ей на пути.

Вначале ее стук казался мне кощунственным. Но потом я привык к ней, как привыкают к музыке. У каждого — своя мелодия, и я нашел свою. Моя машинка — это я сам. Да, я сам. Эта мысль немного удивила меня. Она казалась мне моложе меня — ведь она знала меня совсем молодого, а старения ее я не видел. Я уже относился к ней снисходительно.

Однажды я встретил в автобусе женщину, которую любил, — через одиннадцать лет после того, как расстались. У меня даже не было желания смотреть на нее долго. Я видел — она совсем другая, и встреча эта не заставила меня волноваться. А вот машинка, моя машинка, моя настоящая страсть… Все щербинки на ее корпусе я помнил, и когда водил по ней пальцем, мне казалось, что это не никель, а гладкая кожа любимой, только что вышедшей из моря. Гладкая и холодноватая, но родная, единственная. Ни одну женщину не ласкал я так долго, как машинку, ни у одной так не просил помочь мне. Я вдохнул в нее душу, она суеверно служила мне. А может, я служил ей? Куда уходят наши жизни? Может быть, в вещи, которые мы любили со страстью? Женщина может уйти сама, машинка никогда не уйдет. Если уходила женщина, которую я любил, машинка утешала меня. Мне было плохо, я знал, что она звала меня к себе, звала освободиться от мыслей и потом полететь — куда, с кем, ей уже было все равно, ей нужно было только знать, что она — важнее всех для меня. Тогда она со всеми мирилась, но когда у меня бывали прекрасные гостьи, у нее всегда было насмешливое выражение лица, я даже прятал ее под чехол, боясь, что она расхохочется всем в глаза со словами: «Вы не знаете его мыслей и чувств, их знаю одна только я».