Джой Уильямс - Подменыш [litres]

«Зови меня “душечка”, папочка, – говорила ему Джейн каждый вечер, когда была совсем маленькой. – Скажи: “Спокойной ночи, душечка”». Она в то время была невозмутима, точно камень, и, подобно ее матери, не замечала пренебрежения.

«Спокойной ночи, душечка», – повторял Линкольн сухо, натягивая на дочку ночную рубашку через голову, укрывая ее безволосое тельце и тонкие ножки. В присутствии своих детей Линкольн не испытывал ни любви, ни вины. В их присутствии он был уравновешенным человеком.

Он и раньше был уравновешенным, как был им и теперь. Вот только между раньше и теперь вклинилось нечто ужасное – влечение к нему Шелли. Это перевернуло его жизнь. Теперь он был женатым женоненавистником на острове, полном детей.

Когда-то он был математиком, профессором в небольшом университете. Он нашел свое призвание, определяемое понятием небытия, конгениальным его жизни в целом. Числа, чистые как свет. Порядок во вселенной. Три – мужское, четыре – женское, семь – глаза Бога. Шелли была одной из его студенток, и он считал ее тупейшей из всех. Она сдавала работы пустыми. Лишь несколько чернильных штрихов и завитки ее волос указывали на бескрайние пустыни ее мозга. Линкольн был человеком заносчивым и резким. Словами он орудовал, как полярник – ледорубом. Классная комната была арктической равниной, загаженной паршивыми хлюпиками. Но Шелли ему не повиновалась. Она вожделела его, неослабно и бесстыдно. Она не признавала ни приличий, ни здравого смысла. Она не оставляла его в покое. Ни единого вечера без ее домогательств. Она входила в его квартиру, внося с собой беспорядок, источая запахи соков и капая морской водой, пачкая его простыни и загрязняя его разум.

Квартира Линкольна была просторной и опрятной. Вещей у него было немного, но это были вещи, выбранные с умом и вкусом. Он сам готовил на маленькой удобной кухне. Он всегда делал безупречное souffl é, пирожки и блинчики, которые затем выбрасывал в ведро, так как беспокоился о здоровье и весе. Он не пил. Не витал в облаках. Он выходил в свет с некоторыми женщинами, не притрагиваясь ни к одной из них. Ему не нравились их груди. Не нравился их запах, как бы они ни пытались скрыть его кремами и духами. Жертвы луны, они легко обманывались. Сиськи точно миски. Глаза, так и лезущие на мокрое место. Они просто напрашивались на оскорбления и пренебрежение, каждая из них.

– Сука тупая, – говорил он Шелли, гулявшей по его комнатам.

– Ах ты, грубиян, – отвечала она беззлобно. – Твоя мама никогда не клала тебя на солнце, чтобы твое сердце впитало свою долю света.

– Ты дегенератка, – говорил он.

По ночам, в постели, он сжимал губы. Запечатывал уши. И направлял внимание на слепого уравновешенного человечка внутри себя. И он не поддавался, он не колебался. Он терпел, точно монах, холодный, как сталь, пока она пыхтела над ним, покрывая поцелуями все его тело. Он гордился своим бесстрастием. Его не обмануть, не облапошить.

У Шелли были длинные черные волосы до талии. Ее лобок был мягким, точно мох. Линкольна мутило от всего этого. Она проскальзывала в комнату, пока он спал. Он считал, что она действует, как крыса. И так и говорил ей. Разве дверь не была заперта? Неужели она себя ни во что не ставит? Разве окна не были закрыты? Неужели у нее нет гордости?

Она повсюду ходила за ним хвостом, напевая ему в уши грязные куплеты. Она пекла ему хлеб, гладила рубашки, держала член в туалете. Против последнего он не особо возражал. Его струя выписывала узоры. Он издавал смешок. Вопреки себе. И направлял струю на нее. Она била ее в живот, отскакивая, точно снежок.

«Я тебя не хочу», – говорил он сбивчиво, пока ее тугая дырка поглощала его член. Он ничего не мог втолковать ей, даже свою ненависть. Ему виделось, как он ее убивает, расчленяет, даже хуже. Он завидовал храбрости и везучести Клавдия… [24] Имеется в виду герой трагедии У. Шекспира «Гамлет». Налить яд ей в ухо, в глаза, превратить ее гладкое тело в сплошные мерзостные струпья. Он бы отрезал ее половые губы и сварил их, фаршировал индейку и скормил ей на День Благодарения. Он бы сомкнул челюсти на ее горле и с радостью перегрыз бы его, так что кости хрустели бы на зубах.

Однако как он мог рассчитывать на что-либо подобное? Он был человек цивилизованный, к тому же реалист. До тех пор, как Шелли вошла в его жизнь и взялась за него с алчностью голодной волчицы, дни его протекали в спокойствии и порядке. Он был в ладу с собой и твердо стоял на ногах исключительно за счет личных убеждений. Его способность заставлять других испытывать тревогу, дискомфорт и ощущение своего невежества утверждала его внутренний мир, который он считал несокрушимым. Он вставал в семь, упражнялся с тяжестями, ел холодную овсянку и чистил зубы порошками и нитками. Он не употреблял ни соли, ни приправ. Он играл в теннис. Он мог поддержать разговор практически на любую тему. Он не много путешествовал, но был чрезвычайно начитан. По вечерам его излюбленным досугом было нацепить на голову наушники и слушать Ландовску [25] Ванда Ландовска (1879–1959) – польская пианистка и клавесинистка, музыкальный педагог. Ключевая фигура в возрождении клавесина в первой половине XX века. .