Джой Уильямс - Подменыш [litres]

Перл не плавала, но ей нравилось пить холодное белое вино на солнце. Каждое утро она высыпала полдюжины формочек с кубиками льда в потертый бочонок для виски и, загрузив полгаллона [21] Американский галлон = 3,785 л. вина, выходила с этой ношей в новый день.

В летнее время она пила одно вино в течение дня, считая, что это помогает ей ладить с детьми. Но даже так ладила она с ними не очень, хотя предпочитала общение с ними кутежам со взрослыми. Вообще говоря, дети были, словно пьяницы, всегда готовые к безудержной и бессвязной болтовне. В этом отношении Перл их более-менее понимала.

Перл разрешила младшему братишке Трэкера, Тимми, откупорить ей вино. Штопор он забрал, сделав его своим пистолетом.

– Перл, Перл, поплавай с нами! – кричали дети.

Это было в августе, утром. Трава пожелтела. Тело Перл блестело лосьонами и потом.

– Я не буду, – сказала Перл томно. – Мне даже неохота в воду лезть.

Они захихикали, и она рассмеялась в ответ.

– Перл, Перл! – все звали ее дети.

Уже не первый год их певучие голоса взывали к ней, легко порхая, тихо и мягко преследуя ее.

– Открой нам секрет, Перл.

Она покачала головой.

– У меня нет от вас секретов, – говорила она.

Трип коснулся губами ее уха.

– У тебя прикольная грудь, Перл.

Она открыла глаза. На груди у нее лежало что-то пухлое и влажное. Она всмотрелась в это. Просто какой-то гриб. Сорванный с дуба. Она бросила гриб в бассейн и снова закрыла глаза.

– Ох уж вы, – сказала она, – с вашими играми.

У Трипа на лице было родимое пятно, которое Перл старалась не замечать. Оно не было безобразным. Но в нем было нечто оскорбительное. Трип прекрасно умел скрывать его макияжем. Перл точно это знала, потому что иногда он появлялся с чистым лицом и выглядел вполне миловидным мальчишкой. С приличным детским лицом, ведь у всех детей, по сути, одно и то же лицо. Но Трип был склонен скорее выставлять пятно, нежели скрывать его. Размером оно было примерно с монету в полдоллара [22] Диаметр американской монеты в 50 центов = 30,61 мм. и ярко-пунцового цвета. А форма его то и дело менялась. Обычно пятно напоминало лисью голову, но иногда в его очертаниях просматривалось нечто непотребное. Трип был ходячим чернильным пятном. Он был сорванцом. С пеленок. Несколько лет назад, когда Перл только появилась здесь, его как раз впервые отправили в школу в Морганспорте, и он не продержался там и дня. Такой внимательный, сообразительный ребенок, очаровательно смотревшийся в новом шерстяном костюме и новых кедах, аккуратно причесанный. В итоге он помочился на краски других детей на уроке рисования. И укусил учительницу, отчитавшую его в тихий час. С тех пор он в школу не ходил. Перл подумала, что его мало шлепали. Как и всех прочих детей.

Сама Перл никогда бы не подняла руку на ребенка. Зато она придумала свой способ спасаться от них. Способ, правда, ненадежный, но если он срабатывал, все было чудесно. Она сосредотачивалась и мысленно возносилась, перемещалась на какое-то расстояние. Ее тело продолжало лежать на месте, окруженное смеющимися детьми, но сама она удалялась. Недосягаемая для раздражения, или страха, или скуки, или знания. Она знала, не зная об этом, ее мысли были далеко, а тело на месте, но во тьме, тронутой летними шепотами. Ее другое «я» парило в вышине. Холодно, чисто обособленное. Нечто другое. На мили выше, на мили дальше, ни в чем не нуждаясь.

Каждое живое существо, хочет оно того или нет, переживает превращения. Да, до того как была создана Ева, Адам ласкался со зверями.

– Иди же в воду, Перл, – звал ее кто-то еще из детей.

– О, я не умею, – говорила она, улыбаясь, – я утону.

Она все улыбалась и улыбалась. Она возносилась, подобно святой, со стигматами пролитого вина на ладонях, оставляя свое тело в их распоряжении.

Иногда ей удавалось заставить себя пребывать вне тела довольно долго. Иногда, возвращаясь, она оказывалась не там, где была. Например, в ночной пижаме, у себя в кровати, а ее волосы были расчесаны по подушке. Или за обеденным столом, одетая по этикету в платье, которое Томас заказал по каталогу.

И Томас говорил своим вкрадчивым, бесполым голосом:

– Тебе не следует проводить с детьми столько времени. Тебе нужно больше отдыхать.

Когда они с Томасом говорили между собой, то главным образом о ее здоровье. Он не осложнял ей жизнь. Он никогда не называл ее «гадиной». На самом деле, он заботился о ней. Она жила в его доме, ела его еду, пила его алкоголь. Он был ее защитником, хозяином дома. И все равно детям было вполне очевидно, что между ними боль и неприязнь. И, как всегда, они использовали это понимание на свое усмотрение. Не было ничего, чему бы дети ни придумали какого-то объяснения.