Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

– Это какая-то очередная готичная жуть? – спрашивает Роб. Роб убежден, что я гот.

– Я не гот, – говорю я в который раз. – Просто мне нравится ходить в черном. Я так одеваюсь. Как «Beatles» в Гамбурге. Ты же не скажешь, что они готы.

– Ты сочиняешь стихи?

– Да.

– Ты хоть раз танцевала под «Храм любви» «Sisters of Mercy»?

– А кто под них не танцевал?

– Ты никогда не мечтала, чтобы твоим старшим братом был Роберт Смит из «Cure»?

– Это распространенное…

– Ты не выходишь из дома, не накрасив глаза?

– Я решила…

– Когда ты чертишь каракули на полях, у тебя получается грустный рисунок: плакучая ива с облетевшими листьями?

– Ты листал мой блокнот!

– Знаешь, что я заметил? – говорит Роб задумчиво. – Готами не становятся. Это что-то врожденное. Заложено в генах. Как цвет глаз или кожи. Кто-то рождается чернокожим, а кто-то – готом. Готов легко распознать, даже если их выстроить голыми в ряд, не дай бог. Потому что все готы-девчонки слегка полноваты. Я бы даже сказал, толстоваты. Не в обиду тебе будет сказано, Долли. Вот они и практикуют готичность. Одеваются в черное, потому что черный стройнит. И макияж, как боевая раскраска. Это все от беззащитности, я так думаю. Они раскрашивают себе лица, чтобы казаться страшнее и отпугивать… хищников. Теперь возьмем ваших готичных парней. Все как один низкорослые, хлипкие. Но они, типа, готы, а готам вроде как не зазорно носить каблучищи. Чтобы чуть прибавить росточка. Влюбленная парочка готов – это вообще что-то с чем-то. Идут по улице, как единица и нолик. Она вся круглая, он весь тощий. Да, это что-то врожденное .

Я благодарю бывшего панка Роба за столь глубокий анализ телесной дисморфии готов и как бы вскользь замечаю, что у всех бывших панков, которых я знаю, осталось не больше девяти зубов, «в результате пристрастия к дешевым паленым амфетаминам, а также не самой полезной привычки говорить людям всякую обидную хрень и получать по зубам». Роб, чьи зубы похожи на заплесневелые сырные крошки, обиженно хмурится. Я останавливаю перемотку и включаю воспроизведение. Папина «Бомбардировка» прорывается сквозь треск динамиков.

Впервые в жизни я слушаю папины песни не дома. Дома они звучат по-другому. Дома они звучат мощно – в основном потому, что папа врубает свои кассеты на полную громкость, на хорошей стереосистеме, с большими колонками. И еще потому, что их слушаем только мы, папины дети. Явно не самая объективная аудитория для этих песен, мы их поглаживаем по загривку, как рачительный фермер – корову, когда пригоняет ее домой с выпаса. Папины песни – это наши питомцы. Наша домашняя живность.

Но здесь, на крошечной офисной магнитоле, в присутствии двух посторонних взрослых мужчин, насмешливо кривящих губы, эти песни звучат совершенно иначе. Меня поражает, как тихо и жалко звучит папин голос. Жалко, и странно растерянно, и одиноко. Словно он уличный музыкант, которого выставили из паба, чтобы не докучал посетителям. Мне вдруг становится жалко его до боли. Он был так счастлив, когда сочинял эти песни, а они получились такими тоскливыми .

Папа поет: И все жизни, тобою сожженные / Все обманы, тобою солженные (Роб: «Я что-то не понял. Как можно солгать обман?» Зи, задумчиво: «Обман и есть ложь». Роб: «Я о том и говорю. Тавтология »), и тут входит Тони Рич – снимает пальто, бросает его на спинку стула, а сумку ставит на пол.

Я вспоминаю, когда в последний раз видела, как Тони Рич снимал пальто – я сама и стянула с него это пальто, при свете свечей, а потом он оттрахал меня на полу, а я страстно хлопала его по спине сразу двумя руками – как советовал тот мужик на вечеринке.

– Какая жуть, – говорит он, скривившись в сторону магнитолы.

– Жуть не то слово, – жизнерадостно соглашается Роб.

Мы слушаем дальше.

– Вообще тут есть где развернуться, – говорит Рич. – Кто его рецензирует? Не знаю, кто это, но явно очень трагический человек. Сплошные мудовые рыдания и град розовых соплей. Можно пускать саундтреком к плакату с Нодди Холдером из «Slade», где он обнимает умирающего единорога и кричит: «ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ?»

За все это время я не сказала ни слова. Я стою в комнате с моими коллегами и моим как бы бойфрендом, слушаю, как они дружно гнобят моего папу – как любого другого жаждущего признания бесталанного музыканта, приславшего демку в «D&ME», – и я не сказала ни слова. Да и что тут сказать?

– Я сама его отрецензирую, – наконец говорю я и выключаю кассету. – Даже выдумывать ничего не придется. Просто законспектирую, что вы сейчас говорили.