Кейтлин Моран - Стать Джоанной Морриган

Чуть позже я потихоньку иду в туалет, заворачиваю кассету с папиной демозаписью в туалетную бумагу и запихиваю ее в мусорное ведро. На самое дно. Потом подкрашиваю глаза, вхожу в лифт с Тони Ричем и всячески прижимаюсь к нему до тех пор, пока у него не встает. Меня до сих пор возбуждает, что я так могу. Могу заставить мужчину меня хотеть. Это моя основная работа, здесь и сейчас. Сделать так, чтобы у Тони Рича на меня встал. Конкретно в эту минуту я не могу думать ни о чем другом.

Вечером мы всей редакцией в полном составе идем в «Брикстонскую академию» на концерт «Teenage Fanclub». Мы входим в клуб, словно банда гангстеров, излучая скрытую, но ощутимую угрозу: в карманах кожаных курток – приглашения на вечеринку после концерта, в руках – дымящиеся сигареты. Мы держимся в глубине зала, подальше от сцены. Я уже поняла, что «держаться подальше от сцены» – очень правильная стратегия. Научилась на собственном опыте, на концерте «Primal Scream», когда я стояла у самого ограждения и плясала с толпой оголтелых фанатов, потом вернулась к своим, вся мокрая от пота, и Кенни спросил, болезненно морщась:

– Ты что, вся в крестьянском поту ? Они тебя трогали, да? Они об тебя обтирались? Покажи дяде Кенни на кукле, где они тебя трогали, детка. Наверное, придется сделать тебе прививку от столбняка.

Так что теперь я стараюсь держаться подальше от сцены, поближе к бару, где обитают мои соплеменники-журналисты и комментируют происходящее на сцене издалека.

Однако в последние время мое появление в обществе сопряжено с определенными трудностями, даже когда я держусь в глубине зала, со своей бандой. Мир инди-рока достаточно тесен, и очень скоро становится ясно, что я умудрилась обидеть если не половину, то уж точно треть всех его обитателей.

В окружении шумных коллег из «D&ME», легко узнаваемая в своей шляпе-цилиндре, я привлекаю внимание врагов, которых успела нажить в избытке. Я осознала это впервые, когда в прошлом месяце на одном из концертов ко мне подлетела какая-то мелкая готка и стала ругаться, что я злобно охаяла «Sisters of Mercy».

– Ты обзываешь Эндрю Элдрича «хорьком в разрисованных брючках», а сама-то… жирная корова в шляпе, как у Ловца детей в «Пиф-паф, ой-ой-ой», – заявила она. И по сути была права.

Пресс-атташе нескольких студий категорически отказались слать мне новые релизы. Кенни приходится изощряться: запрашивать диски якобы для себя и пересылать их мне. «Все боятся твоего острого топора, Уайльд, – говорит он. – Пришлось им сказать, что это для Зизи Топа».

И вот сегодня, в «Брикстонской академии», когда «Teenage Fanclub» отыграли уже половину программы, – я стою у барной стойки, никого не трогаю, вся из себя благостная и расслабленная после нескольких порций виски, – ко мне подходит басист из «Via Manchester».

– Ты Долли Уайльд, да?

Дождавшись, когда я выдам свой теперь уже фирменный ответ: «Почти всегда», – он выплескивает мне в лицо стакан водки.

– И это напрасная трата продукта, – говорит он, пока я моргаю, обтекая водкой. – Я хотел взять мочу, но мой менеджер говорит, что лучше ее приберечь для следующего раза.

Рыдая в туалете, я пытаюсь вспомнить, чем я так сильно обидела «Via Manchester». Кенни меня утешает, насыпает мне первую в жизни дорожку своих легендарных дурных спидов, «чтобы поднять настроение нашей девочке».

Раньше, когда он предлагал угоститься, я все время отказывалась. Потому что боюсь забивать себе нос чем-нибудь посторонним. Но сегодня мне нужно лекарство – что-то новенькое и противное, чтобы нейтрализовать это столь же противное и новое чувство, что разрывает меня изнутри. Да, это будет лекарство.

– Я не помню, что я о них писала. Что своим творчеством они подтверждают, что угроза коровьего бешенства вполне реальна? Или что их пора закопать по шею во все их непроданные альбомы, и пусть рассерженная толпа закидает их камнями? – говорю я сквозь слезы, пока Кенни сооружает дорожку на бачке унитаза.

Я втягиваю в себя белесый порошок в манере «гребись оно все конем» и замечаю, что он пахнет деньгами. Не знаю, как я себе представляла вкус и запах спидов – может быть, как сухой лед или снег с металлической ноткой, – но они пахнут в точности как бумажка в пять фунтов.

В голове наступает кристальная ясность, и я думаю: «Может быть, это все потому, что на каждой бумажке в пять фунтов, которую мне доводилось понюхать, есть следы амфетаминов. Может быть, все бумажные деньги присыпаны наркотой. Господи боже, мы все ходим под кайфом. Теперь мне уже непонятно, почему я так долго кобенилась. Слава богу , я все-таки приобщилась. Иначе я бы сломалась».