Люси Эдлингтон - Алая лента

Оставшись без своей прежней, повседневной одежды, они лишаются возможности скрывать за ней свое истинное «я». За колючей проволокой каждый становится тем, кто он есть на самом деле, — это относится и ко мне самой. Без подходящей одежды не сыграть роль, которую ты для себя придумал. Мы не можем здесь надеть на себя красивое платье и сказать: «Смотрите, какая я богатая и красивая». И платье с высоким воротничком-стоечкой надеть не можем, чтобы выдать себя за скромную школьную учительницу. Нет здесь значков, блях, шляп, униформ. Нет масок. Есть просто мы, и каждый из нас такой, как он есть. И, оставшись без бутафории, которая окружает нас в реальном, внешнем мире, без костюмов, без масок, мы должны… не знаю… держаться за то, что помогает нам оставаться людьми, помогает не превратиться в животное.

Но как оставаться человеком, когда тебя окружают акулы, быки и змеи? Всякая мелочь вроде мышей и бабочек здесь не задерживается, мигом вылетает в трубу. Вот и моя дорогая Белочка балансирует сейчас на самом краю. Ну а я? Я какая? Хорошая или плохая? Лисица, которая стремится прокормить свою семью, или лиса, убивающая кур на ферме?

Этот вопрос мучил меня не меньше, чем голод или ползающие по мне вши. Если я хорошая, то должна была отдать Розе весь сахар. Если плохая, съела бы его весь сама.

И какая, в сущности, разница, какая я внутри, если внешне остаюсь бесправной полосатой, которую можно морить голодом, забить до смерти или просто пристрелить?

Меня передернуло. Нет, слишком легко заблудиться в дебрях таких мыслей, нужно выбираться. Я спрятала кольцо в свой потайной кармашек и переключила внимание на грязные носки, которые нужно было отстирать.

Я продолжала работать в ночную смену, когда меня неожиданно отыскал Хенрик. Он был похож на пса, которому только что удалось выследить дичь.

— Элла! Слава богу, я уже думал, что не найду тебя!

— Хенрик, тебе нельзя здесь находиться.

— Тсс, у нас очень мало времени. Слушай… начинается!

— Что? Когда? Прямо сейчас?

— Завтра утром, сразу после проверки. После неудавшегося восстания все пришло в хаос, но наши связи сохранились, сроки установлены, гражданская одежда подготовлена… все на месте.

— Хенрик, это чудесно! Мне просто не верится! Погоди, я скажу Розе…

Он схватил меня за руку, грубо. Я не люблю, когда люди так делают.

— Ты никому ничего не должна говорить, дурочка. Мы не можем рисковать.

— Но при чем тут Роза? Она же с нами.

— Нет, Элла, не с нами. Место есть только для двоих, для нас с тобой, понимаешь?

— Но Роза такая маленькая, ей не нужно много места. А здесь ей будет очень одиноко, тем более что сейчас она в госпитале.

— В госпитале? А что с ней?

— Воспаление легких, я думаю. Здесь это не лечат. Здесь вообще ничего не лечат.

— Значит, она кашляет?

— Да… немного, но…

— Это слишком опасно, Элла. Мы должны будем несколько часов прятаться и сидеть в полной тишине. Стоит один раз кашлянуть, и нас могут обнаружить. И потом, даже если Роза сможет все это время просидеть тихо, ее не удастся выдать за нормальную девушку, когда мы вновь покажемся на людях. Первый встречный догадается, что такой бледной и тощей может быть только девушка, сбежавшая с этой фабрики смерти!

— Но если одеть ее нормально, шляпку на голову, макияж погуще…

— Прости, Элла, — покачал головой Хенрик. — Поверь, я бы с радостью помог ей бежать, любому помог бы, но не могу. Нужно продолжать борьбу. Те взрывы были только началом. У охранников слишком много автоматов и пулеметов, это так. Значит, нашим необходима помощь извне. Сейчас нам нужно думать о том, как выбраться отсюда, а оказавшись на свободе, мы сразу отправимся за подмогой к одной из армий-освободительниц. А затем возвратимся сюда в сопровождении танковой колонны, и над нами будут лететь наши самолеты, бомбардировщики и штурмовики. И тогда Они задрожат от страха и начнут метаться, как крысы, пытаясь спасти свои жалкие жизни! А мы их…!

Стоя в пару моечного цеха, Хенрик изобразил, как он стреляет по охранникам из автомата.

Ах, какая это была сладостная, сладостная картина! Я сама с наслаждением скосила бы Их всех из автомата и бомбу на Биркенау сбросила. Такую бомбу, чтобы — бах, трах, тарарах! — и не осталось бы здесь ничего!

— Это твой шанс, Элла, — сказал Хенрик. — Но если ты не хочешь…

Договаривать ему было незачем.

— Хорошо, — скрепя сердце согласилась я. — Я сделаю, как ты скажешь.

Я сказала, и сразу же мое сердце запело, взвилось от восторга, а в голове застучало: «Я убираюсь отсюда! Я еду домой!»