Люси Эдлингтон - Алая лента

Что сделала бы на моем месте Роза? Сказала бы что-нибудь примиряющее скорее всего.

— И все же у вас есть выбор, Марта. Вы могли бы стать другой. Ведь даже маленький добрый поступок дорогого стоит.

— Доброта? Не смеши меня! Нет больше такой вещи на свете! Убивай, или тебя саму убьют — вот как устроен этот мир, вот на чем он стоит.

Спорить с этим было трудно, но я должна была попытаться. Ради Розы должна была.

— Но в природе человека заложено еще стремление помогать другим. И готовность пожертвовать собой.

— В самом деле? Однако я не собираюсь жертвовать своим драгоценным временем, помогая тебе. Убирайся.

Мы долго смотрели друг на друга глазами, полными ненависти, потом я сказала, пожав плечами и перейдя на «ты», потому что ловить мне здесь было уже нечего:

— Знаешь, Марта, а ведь мне тебя жаль.

— Что?

— То, что слышала.

— Тебе меня… жаль? Да я здесь важная шишка! А ты кто такая? Грязное белье стираешь на мойке. И ты смеешь жалеть меня?

Я презрительно отвернулась в сторону.

— Нет, повернись сюда! Я с тобой разговариваю!

Оборачиваться я не стала. Вышла на улицу и с такой силой хлопнула дверью, что в примерочной, судя по звуку разбившегося стекла, со стола свалилась лампа. Сначала этот звук обрадовал меня, но почти сразу я перенаправила свой гнев с Марты на себя. А на что я, собственно, рассчитывала? Как собиралась уговорить Марту, когда во мне самой уверенности ни в чем нет?

Ожидать, что Марта согласится помочь, было безумием, это так, однако попытаться все же стоило. А вот то, что я собиралась сделать дальше, уже не безумием было, а чистым самоубийством. С Мартой я ничего не добилась, как с Хенриком связаться — не знала, так что теперь оставался лишь один человек, к которому я могла обратиться за помощью. Только один.

Низко опустив голову, я пробиралась среди бараков — с виду еще один полосатый, пугливо спешащий куда-то, словно крыса. Я добралась до нужного мне строения, вошла, крадучись прошагала по коридору, постучала в ту самую дверь. Постучала тихо, словно ударившаяся о стекло бабочка. Мне не ответили. Я постучала чуть громче. Дверь открылась.

Перед моим приходом Карла, судя по всему, сидела на своей кровати и перебирала письма, об этом говорили разбросанные по лоскутному покрывалу фотографии и исписанные листы бумаги. На прикроватном столике дымилась кружка с какао, на комоде лежала наполовину пустая пачка печенья. Рядом стояла фотография самой Карлы, на которой она гуляла по лугу со своим пастушьим псом Руди. Соседки Карлы, Гражины по прозвищу Костолом, в комнате, к счастью, не было.

От Карлы пахло шампунем и духами «Синий вечер». Сначала я думала, что Карла захлопнет дверь у меня перед носом или закричит, чтобы поднять тревогу, и тогда другие надзирательницы, узнав о том, что я здесь, разорвут меня на клочки, как раздирают загнанную лису охотничьи собаки.

Но вместо этого Карла потерла покрасневшие глаза и сказала, глядя в пол:

— Зайди внутрь.

При виде семейных фотографий Карлы у меня закололо сердце и тугой ком подкатил к горлу. Мне так хотелось самой иметь фотографии бабушки и дедушки и любые снимки из той, прежней моей жизни. К сожалению, мне стоило все бо?льших усилий представлять, будто я снова нахожусь в рабочей комнате бабушки и наблюдаю за тем, как ее обутая в домашний тапок нога ходит вверх и вниз, качая педаль швейной машины Бетти… а ее украшенные кольцами пальцы направляют ткань под иглу… и слегка потрескивает стул, когда она наклоняется вперед, чтобы отрезать нитку.

Я должна попасть домой, и чем скорее, тем лучше.

— Дела в последнее время идут совсем плохо, — пробормотала Карла. — Ты слышала, наверное, что недавно заключенные взбунтовались, убили нескольких охранников и взорвали… нужные строения. Это ужасно, это страшно. Я не знаю, сколько еще будет все это продолжаться…

Я стояла прямо перед ней, в полосатом платье, покрытом пятнами мыльной воды, с покрасневшими от бесконечной стирки чужих панталон руками, с выпирающими от недоедания костями. А Карла думает о том, как ей самой страшно.

Она скользнула взглядом по моему лицу, затем перевела его на мою руку, ту самую, которую она размозжила своим сапогом.

— Это… Мне жаль, что ты больше не шьешь, — сказала Карла. — Ты действительно была здесь лучшей портнихой. После войны ты должна открыть свое ателье, как и сказала Мадам. А я буду твоей заказчицей. За деньги, само собой!

Карла рассмеялась, и ее смех казался натужным, наигранным.