Люси Эдлингтон - Алая лента

— Ты права, — тихо сказала Роза, дрожа от озноба. У нее не было сил спорить.

Когда началось восстание, мы обе были по локоть в мыльной пене и грязном белье. Раздался громовой удар, от которого зашатался весь Биркенау. Мы замерли у своих лоханей.

— Что это? — спрашивали все друг у друга, но ответа, разумеется, никто не знал. Медведица потопала к выходу узнать, что там такое. Тут послышалась стрельба, палили из автоматов и пистолетов. Заливались лаем, сходили с ума собаки. Мое сердце колотилось в груди, словно мчащий на всех парах поезд. Неужели это то самое? Неужели настал момент славы и свободы, о котором говорил Хенрик? Я почему-то ждала, что он ворвется к нам в моечный цех с каким-то развевающимся у него за спиной флагом и серебряные трубы заиграют торжественный марш. Во всяком случае, в кино это бы так и было.

А в реальности?

А в реальности это было восстание узников из рабочих команд, которые устроили нападение на газовые камеры, и восстание это не было успешным. Землеройка рассказала нам всем, что кто-то тайно доставил в Биркенау взрывчатку, ее заложили в газовые камеры и взорвали. Затем полосатые бросились на охранников. Надзиратели начали стрелять в полосатых. К вечеру все было кончено. Восстание подавлено, бунтари убиты, и вновь заработали, задымили все, кроме одной, трубы Биркенау, и с неба посыпался густой сизый пепел.

От волнения за Хенрика у меня все сжималось внутри. Неужели слова Розы о красивом трупе окажутся пророческими?

Но вскоре у меня отлегло от сердца. Я получила тайно пронесенную в моечный цех записку.

«Наше время скоро придет. Стирай белье и жди. Х.»

Но вряд ли время, о котором говорил Хенрик, могло наступить так скоро, чтобы до него смогла дожить Роза. Я заметила, как она достает мокрое белье из своей лохани. Подхватила деревянными щипцами для белья одну рубашку, и… не смогла поднять ее. Роза выпустила рубашку, ухватила щипцами носок, но даже его не сумела поднять. Я бросилась к ней, но она уже лежала на полу. Рядом с ней мокрый носок.

— Эй, Роза… Роза, это я, Элла.

Я наклонилась над кроватью и поправила упавшие ей на лоб жиденькие прядки волос.

— Тсс, лежи тихо, не разговаривай, — пробормотала я.

— Элла, — прохрипела Роза, и это было все, на что у нее хватило сил. Она посмотрела по сторонам, и ее глаза расширились от ужаса.

— Я очень, очень сожалею, Роза, но мне пришлось поместить тебя сюда. Ты не помнишь? Ничего не помнишь? Ты несколько часов была без сознания, потом начала метаться в бреду и лихорадке. Два дня я прятала тебя у нас в бараке, но потом Балка стала бояться, что твоя болезнь может оказаться заразной. Я ничего не могла сделать. Да, ты в госпитале.

Роза ахнула и тут же закашлялась, затряслась всем телом. Я крепко обняла ее — прикрытый полосатым платьем скелет.

Это было ужасно, чувствовать себя совершенно беспомощной, но еще труднее было скрывать ужас, который вселял в меня саму госпиталь. Как здесь может кто-нибудь выжить, не говоря уж о том, чтобы вылечиться? Это была самая отвратительная пародия на медицинскую помощь, какую только можно было себе представить, даже обладая таким же буйным воображением, как у Розы.

Здесь вперемежку с еще живыми пациентами лежали трупы — не поймешь, то ли еще больница, то ли уже морг. Все они, и мертвые, и живые, были тесно, как тухлые селедки в бочке, втиснуты на расположенные в несколько этажей нары, сколоченные из гнилых досок. Ни туалета для ходячих, ни медицинских уток для лежачих больных здесь не было. Вдоль нар прохаживались медсестры — полосатые с белыми повязками на рукаве. Они проверяли, кто из пациентов еще дышит, а кого можно уже уносить отсюда, чтобы освободить место для нового больного. Вид у этих медсестер был такой, будто они не спали лет сто.

Я старалась не смотреть под ноги, я очень не хотела видеть, на чем поскальзываются мои деревянные башмаки. Дышала я через рот, чтобы не различать оттенки вони, пропитавшей воздух госпиталя.

Ах, Роза, нет для тебя сада.

— Я принесла тебе завтрак.

Никаких признаков еды во всем госпитальном блоке я не заметила. Большинство пациентов находились в таком состоянии, что не смогли бы покормить себя сами, даже если бы местный персонал расщедрился настолько, что стал раздавать еду и ее было бы достаточно, чтобы поддержать жизнь.

Единственной медсестрой, которая находилась поблизости от нас, оказалась похожая на утку женщина, шагавшая вразвалочку между нарами в грязном халате, наброшенном поверх полосатого платья. Ее основной задачей, как я поняла, было записывать номера пациентов. Номера Розы в этом списке пока не было.