Люси Эдлингтон - Алая лента

— Посмотри, что ты сделала! — рявкнула я.

— А нечего у меня под ногами путаться! — проревела Бык.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — захихикала Гиена.

Медведица стояла и молча смотрела на нас.

— Я тебе дорогу не загораживала! — прикрикнула я на Быка. — Ты нарочно меня толкнула.

— Ладно, будем считать это случайностью, — примирительно сказала Роза. — Я поделюсь с тобой своей баландой, Элла.

— Она нарочно! — завелась я. — Пусть теперь за это свой суп мне отдает!

Бык наморщила нос, удивленно мотнула головой, пристукнула по полу своей ногой-копытом, протянула руку и выбила у Розы ее миску с супом.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — громче прежнего загоготала Гиена.

— А теперь ты с кем баланду делить будешь? — криво ухмыльнулась Бык, глядя на меня.

Спустя несколько секунд она уже стонала на полу. Мной овладела такая ярость, что я изо всей силы ударила обидчицу по лицу своей оловянной миской и тут же боднула головой в живот, а когда Бык повалилась, пнула ее несколько раз в живот. Победа так легко далась мне потому, что Бык, судя по всему, никак не ожидала от меня такого, и надзирательниц поблизости не было, чтобы остановить драку. Я оглянулась по сторонам, стиснув кулаки и словно спрашивая, есть ли еще у кого-нибудь ко мне вопросы.

Вопросов не было. Все как-то сдулись и начали потихоньку расходиться. Гиена перестала хихикать, заткнулась наконец. Я взяла со стола миску Быка и выпила из нее суп — весь, до последней капли.

Роза смотрела на меня с таким ужасом, что мне пришлось перед ней извиниться, хотя никакой вины я за собой не чувствовала. Ни малейшей. Мне упоительно было ощущать себя победительницей. Позднее, когда я мяла, терла, выкручивала белье, мне не раз представлялось, что не чьи-то кальсоны у меня в руках, а горло Гиены, и это его я мну и выкручиваю…

Между прочим, после того случая никто к нам с Розой больше не пытался приставать.

— Чтобы выжить, мы должны делать все, что в наших силах, — объяснила я Розе, пытаясь оправдать свое нападение на Быка. — Нельзя показывать людям свою слабость.

— Я знаю, — вздохнула Роза. — Когда меня кто-то задирает, это нравится мне ничуть не больше, чем тебе. Но… как сильно тебе нужно ожесточиться, чтобы стать похожей на Них?

— Что? Ты хочешь сравнить меня с надзирательницами? У меня с Ними нет и не может быть ничего общего! Они добровольно подписались на эту… работу. А меня просто выдернули из жизни, когда я возвращалась домой из школы! Они спят на мягких постелях, получают хорошую еду, берут все, что захотят, в универмаге, а я? Я радуюсь, если мне в баланде морковкин хвостик попадется или картофельная кожура. У них есть хлысты и злющие собаки, и автоматы, и газовые камеры, и…

— Я не имела в виду, что ты такая же, как они, — перебила меня Роза. — Просто вспомнила сейчас одну историю про мышей, которые раздобыли ружья и научились, как пользоваться ими против кошек…

— Ружья! — воскликнул Хенрик во время нашей следующей встречи. — Если бы мы смогли получить больше ружей, наши шансы против надзирателей были бы выше.

Мы с Хенриком стояли близко друг к другу на улице, защищаясь от ледяного зимнего ветра. Я следила за красными лентами огня, поднимавшимися в небо над трубами крематория. Я перестала делать вид, что их не существует. Когда надзирательницы за малейшую провинность угрожают газом, глупо притворяться, будто в мире, где ты живешь, людей не травят и не сжигают. Тысячами. Или десятками тысяч. А может, сотнями.

Хенрик уловил мое настроение и обнял меня за костлявые плечи. Я сказала, что надеюсь на то, что война скоро закончится.

— Надежда! — презрительно фыркнул он. — Не надежда нам нужна, Элла, а действие, которое докажет, что мы не беззащитные жертвы, что мы не хотим покорно ждать своей смерти, словно овцы, которых гонят на бойню! Вскоре кое-что произойдет… вот увидишь. Восстание! Мы против Них! Слава и свобода!

* * *

Я поделилась этим разговором с Розой.

— Слава и свобода, слышишь, Роза? Восстание!

Роза шмыгнула носом — что это, насморк или знак неодобрения?

— Героизм — это прекрасно, — сказала она, — но лишь до тех пор, пока тебе кишки не выпустят наружу. Что толку во флагах или громких словах, когда ты труп, пусть даже и красивый?

— Хенрик ничего не боится. Он храбрый.

— Разве храбрость и отчаянность выстоят против автоматов?

— Лучше, чем ничего, — резко ответила я. — Лучше, чем сказочки о том, как мы будем жить после войны, сказочки, которым никогда не сбыться, если мы не выживем здесь и не спасемся из этого ада!