Люси Эдлингтон - Алая лента

— Пожалуйста, послушайте. Это не для меня, для Розы. Она заболела.

— Заболела? Пусть тогда отправляется в госпиталь.

— Она уже там.

Эти слова заставили Марту на время замолчать, вот какой эффект в Биркенау производило одно только произнесенное вслух слово «госпиталь». Обычно туда отправляли только в самых безнадежных случаях, умирать.

— В таком случае я ничего не могу сделать, — сказала наконец Марта.

— Конечно, можете, если только захотите! Вы же элита. Вы почти каждый день посылаете в универмаг Шону. Я тоже видела это место и знаю, что там наверняка найдется что-нибудь, чтобы вылечить Розу от воспаления. Витамины, на крайний случай… или еда посущественнее той водички, которой нас всех здесь кормят.

— И что, если я могу помочь? Почему я должна это делать?

Я посмотрела Марте прямо в глаза и выпалила:

— Потому что вы человек, как и все мы. Я знаю о вашей сестре Лиле, знаю, что вы спасли ее, заменив собой в одном из списков.

— Заткнись! — сверкнула глазами Марта. — Заткнись! Ты ничего не знаешь!

Она схватила меня за руку и затащила в пустую примерочную, закрыв за нами дверь. Отшвырнула меня к стене, о которую я приложилась спиной так, что задрожали кисточки на прикрывавшем лампу абажуре. Из кармана Марты выскочила жестяная коробочка, из нее по полу рассыпались булавки, но никто из нас даже не сделал попытки собрать их.

— Никогда не упоминай больше о моей сестре, ты поняла? — злобно прошипела Марта.

— Но вы совершили хороший поступок…

— Хороший? Все закончилось тем, что я оказалась здесь. Что в этом хорошего? Что еще ты обо мне слышала?

— Ничего. Только то, что вы пожертвовали собой, чтобы спасти сестру.

Марта цепко ухватила меня за платье и продолжила:

— Значит, ты не знаешь о том, как я пришла в салон модной одежды, в котором тогда работала, — один из лучших в стране, чтоб ты знала, — и попросила дать мне аванс в счет моей зарплаты. Дать ровно столько денег, чтобы я могла увезти свою семью в безопасное место. И люди, которые знали меня пять — целых пять! — лет… Люди, которые видели, как я работаю, стирая в кровь свои пальцы по шесть, а то и семь дней в неделю, в том числе по ночам, сверхурочно, с того самого дня, как поступила к ним тринадцатилетней ученицей… Они посмотрели на меня и сказали: «Мы не можем этого сделать». Я отлично понимаю, о чем они тогда думали. О том, что я сама должна быть «с гнильцой», если моя семья рискует быть высланной.

— Но это же…

— Заткнись!

Марта выпустила меня из рук и заходила по комнате кругами, словно акула.

— На следующий день, — низким, напряженным голосом сказала она, — я получила извещение о том, что меня уволили из салона. Уволили за то, что где-то, когда-то моей родней был человек не того народа. И я действительно вызвалась занять место своей сестры в так называемом трудовом лагере. Я была сильнее сестры. Более пригодной для работы. Это Их, похоже, устроило. Дальше — Биркенау. А спустя две недели Они все равно внесли мою сестру в список. И не только Лилу, но и ее детей, включая еще не успевшего родиться младенца, ее мужа, наших родителей, наших тетушек, дядей, кузенов, родственников по линии мужа, и всех — всех! — превратили в дым и пепел. Вот сколько добра принесла моя жертва! Я одна осталась в живых, а они все умерли, так что не смей говорить мне больше о хороших поступках. Если ты знаешь, что хорошо лично для тебя, то последуй моему примеру, занимайся собой и никогда не пытайся делать ничего хорошего ни родственникам, ни друзьям. Нужно заботиться только о себе, о том, чтобы выжить самой.

— Мы все хотим выжить.

— Хотеть мало. Нужно делать все для того, чтобы это случилось. И вот что я тебе скажу, школьница: лично я собираюсь выйти отсюда на своих двоих, а не вылететь через трубу крематория, и других задач у меня нет. И дела нет ни до кого, поняла?

Наконец Марта перестала кружить по комнате и остановилась, тяжело дыша. Наступил самый подходящий момент, чтобы разбить лампу о ее голову, но мне удалось сдержаться.

— Дерьмово они с вами поступили, — заметила я, потирая свою больную руку.

— Тут уж ты права.

— Почему тогда вы сами так же поступаете с другими?

— Ты так ничего и не поняла? Мир так устроен, школьница, мир. И нет на свете ничего бесчеловечнее самих людей!

— Так не должно быть…

— Но так есть. И не думай, что бездушные эгоисты — это только правители и политики, нет. Все люди такие. И разве это место не лучшее тому доказательство? — Она повела руками, словно желая охватить весь Биркенау.