Ян Папп - Направление — Прага

— Стася, моя Стася. — Он откинул ее волосы, гладил ее лоб, ее щеки, касался губами ее век, нежно трепещущих, как крылья мотылька.

Ему перехватило горло, но это было от счастья. Голова горела, в ушах стоял звон. Но в следующую секунду до него дошло, что этот звон доносится с высоты, что это эскадра бомбардировщиков, невидимо плывущих в ночи, чтобы в ближайшие минуты (если она не сделала этого раньше) сбросить свой смертоносный груз на людей, на спящих, усталых людей, на дрожащих от страха матерей с сонными, плачущими детьми в бомбоубежищах, на пригнанных сюда рабочих, на влюбленных, таких, как он и Стася, которые в этом зверином мире дарят друг другу минуты счастья. Была холодная ночь. Ян накинул ей на плечи свой пиджак. То и дело он останавливался, брал ее голову в свои ладони, впивался взглядом в ее глаза, чтобы убедиться, что это не сон, что случившееся чудо продолжается, что она рядом с ним, что он хочет и будет видеть ее рядом с собой завтра, послезавтра, всегда.

Он уснул лишь под утро и, когда услышал голоса товарищей, собирающихся в утреннюю смену, повернулся на бок, натянул на голову одеяло, потому что в этот день он выходил во вторую смену, так же как и Стася. Проснувшись в полдень, он спрыгнул с нар и, прежде чем отправиться в столовку, побежал в девичий барак за Стасей. На усыпанной щебнем дорожке он повстречал Руду Бартяка.

— Слыхал, сегодня утром увезли полек!

— Что?

— Точно тебе говорю, теперь скучища будет.

— Как увезли? Куда?

— Откуда мне знать?.. Посадили в вагоны и увезли.

— Не может быть, — прошептал Ян. — Не может этого быть! — И бросился к бараку девушек, до которого он этой ночью проводил Стасю; влетел в пустую комнату, и там немка-уборщица подтвердила ему: «Ja, ja, die Polinnen sind fort [1] Да-да, польки уехали (нем.) . . — И пожала понурыми старческими плечами: — Weiß nicht» [2] Не знаю (нем.) . .

Он бежал на вокзал как сумасшедший, но там в ответ на все свои вопросы слышал только равнодушное «Weiß nicht». Тогда он бросился назад, в лагерь, ворвался в канцелярию начальника охраны.

— Где польки, куда вы их увезли?

Немец оторвался от своих бумаг, повернул к нему свое невозмутимое, одутловатое лицо и благодушно произнес:

— Hau ab! Кому сказано: проваливай, — повторил он, видя, что Ян не трогается с места и твердит свое: «Где они?»

Тут голос Яна дрогнул:

— Прошу вас, скажите мне, где Стася, я вам все отдам, карточки на табак, дам вам шнапс, хороший чешский шнапс, все, что вы захотите.

Начальник охраны не сводил с него глаз, видно, что-то человеческое шевельнулось в нем, потому что он встал из-за стола, подошел к Яну и сказал:

— Стасья, эта шикарная блондинка, да? — Он понимающе покивал головой. — Пообещай мне хоть ведро шнапсу, я ничем не смогу тебе помочь. Мы отвезли их на вокзал, к вагону, и вернулись.

— Но ведь кто-нибудь должен знать.

— Кто-нибудь где-то там, наверху, — согласился немец. — Мы лишь выполнили приказ.

И вернулся к своим бумагам.

Неверными шагами Ян вышел во двор, оперся спиной о деревянную стену и посмотрел в сторону осиновой рощицы. Потом, оттолкнувшись от стены, обошел бараки и, не отрывая глаз от травы, еще хранившей следы двух пар ног, направился к роще. Там он упал на знакомую вмятину в траве, прижался лицом к тому месту, где всего несколько часов назад покоилась голова Стаси. Ему показалось, что оно все еще хранит аромат ее волос. Он вцепился пальцами в траву и заплакал безутешным, отчаянным плачем, который не приносит облегчения.

В городе взвыли сирены. Ян смотрел в небо и видел серебристые точки и белые инверсионные следы американских «летающих крепостей».

— Бросайте на меня! — выкрикнул Ян. — Слышите, вы там, наверху, бросайте бомбу! — Он вскочил, выбежал на луг, раскинул руки. — Я здесь, вы меня видите?

Он стоял там, запрокинув голову и выкрикивая кощунственные слова в небо. Потом рухнул в траву, и в опустошенной голове стучала единственная мысль: «Почему они не сбросили на нас бомбу этой ночью?»

Теперь Ян глядел во тьму, и впервые ему пришло в голову: все то, что он тогда прожил, что вознесло его в небеса, а потом сбросило на землю, что заставило его бежать из рейха, из городка, где все мучительно напоминало ему о Стасе, и он сбежал, потому что боялся сойти там с ума, — все это теперь стало источником не только страдания, но и холодной, трезвой решимости. Он думал о превращении, происшедшем с ним за это время. Вначале обжигающее, опустошительное горе, затем кровожадное стремление мстить на свой страх и риск, потом дорога в словацкие горы — и только здесь, лицом к лицу с повседневной опасностью, рядом с Юрдой, Кепкой, Гораном, Борисом и другими, каждый из которых имел свое серьезное основание ненавидеть нацистов, — только здесь его страдания приобрели какой-то смысл.