Ивайло Петров - Избранное

Не прошло и недели, как Нанко добровольно вступил в кооператив. Помню, как-то в будний день вышел он из дома, переодевшись во все новое, и пошел посередине улицы прямо к сельсовету. Попросил бланк на заявление и подписал. На обратном пути опять же шел посередине улицы. Увидев его издалека, я встретил его у ворот:

— Поздравляю, — сказал я. — А нарядился — ну прямо как на свадьбу!

— К врачу надо ходить в новой и чистой одежде, — ответил Нанко.

Примерно через час я увидел его посреди двора, с руками на поясе, лохматого, бледного, с выпученными глазами. Он был, видно, в доме один, и настроение его оставляло желать лучшего.

— Сосед! — крикнул он мне. — Конец, конец, конец… И в печи меня жгли, и теперь вот сердце вынули! Завтра, если мне даже царский трон предложат и золотом засыплют, все равно без сердца порадоваться не смогу.

— Чему конец-то? — спросил я. — Только сейчас все и начинается.

Но он ходил по двору, не слушая меня, и продолжал кричать: «Конец!»

Год или два спустя Нанко продал все что мог, оставил кооперативу свою землю, переселился в Варну. Снимал с семьей комнатушку на окраине. Балканджийка тоже поехала с ним, чтобы нянчить детей. В то время я тоже жил в Варне и как-то по делу оказался в их районе. Балканджийка сидела на скамейке перед домом. Я ее окликнул, и она пригласила меня войти.

— Сынок, — сказала Балканджийка, усадив меня в комнате и угощая айвовым вареньем, — сил моих нету. Глаза уже стали плохо видеть, а все простора хотят. Проклятый город — ни скотинки, ни курочки, ни огородика, чтоб чесноку или травки какой нарвать. Просила я Нанко, чтобы хоть умереть повез меня в деревню, да куда там, денег, говорит, нет.

Позже, когда мы повстречались с Нанко, он сказал мне, что старуха умерла, сидя на скамейке перед домом. Нашел он ее упавшей лицом к земле.

Перевод Здравки Ангеловой.

Когда-то матери велели нам избегать Христо Лживого и не слушать его, потому что ложь его входила, как отрава, в душу человека. Я не знал, что такое ложь, и представлял ее себе как змею или ласку, которых нужно остерегаться. Лживый был нашим соседом через дом, и я проходил мимо его двора с опаской, чтобы он меня не встретил и не напустил мне в душу какой-нибудь отравы. Тем не менее однажды Лживому удалось обмануть меня, мне тогда было всего лишь восемь лет. Я пас корову на убранном бобовом поле. Рядом с полем росла кукуруза, и я держал корову за повод, чтоб она не добралась до молодых побегов. Наконец руки у меня устали, и я исхитрился привязать повод к какому-то колышку. Потом забил колышек в землю и спокойно присел в сторонке. Тут меня и застал Лживый. Он тоже вел корову за повод, но потом намотал его на руку, закурил цигарку и подсел ко мне. Курит он свою цигарку и молчит, молчу и я, готовый вскочить и побежать, да только ноги отнялись, и если я попытаюсь встать, то уж точно упаду на межу. Тут Лживый сказал, что коровы, которых пасут на этой меже, или двумя, или тремя телками отеляются. Ну вот, думаю, он и лгать начал. А сам оцепенел — ни сидеть, ни бежать не могу. И почувствовал я рядом с собой что-то холодное — верно, змею или ласку, — даже заплакать не мог, потому что горло у меня перехватило от страха. Тогда Лживый сказал:

— Ваша корова беспременно двух телков принесет. Все коровы, что у меня были, все они двойню приносили, потому что я их пас на этой меже. Тут, знаешь, земля что-то такое в себе имеет, а с травой оно переходит в корову. Только эта вот бестолочь двойни не приносит, потому что Петко выгонял ее пастись выше, на пустошь. Я после понял, в чем дело, обещал его выдрать, да поздно. Месяц назад отелилась она одним теленком, да притом о восьми головах…

— О восьми-и-и? — невольно переспросил я и осмелился посмотреть на него в упор.

Лживый курил, задумчиво глядя перед собой. Глаза у него были чистые, голубые — они остались такими и до сих пор, — и затаились в них скрытая грусть и недоумение. Ребенок всегда поверит таким глазам, потому что дети лучше понимают глаза взрослых, нежели их слова. На свете полно лжецов, но многих можно уличить по выражению лица, по глазам и вообще по неумению лгать, а этот рассказывал просто и убедительно, как рассказывают о чем-то совершенно очевидном. И то холодное, что ползало возле меня, вдруг исчезло. Я даже осмотрелся по сторонам, однако ни змеи, ни ласки не увидел.

— Вот мучается эта корова день, другой, третий — ну все, думаю, дело пропащее, погибнет. Еле-еле на четвертую ночь отелилась. А я как увидал его — о восьми-то головах! — так у меня и сердце в пятки ухнуло, не знаю, что и делать. Ну да ладно, все ж таки живая тварь, не бросишь ведь помирать. Взял я теленка на руки, а оно — голова к голове, и взяться-то не за что… Три на шее, одна на спине и по одной на каждой ноге. А когда пришел черед сосать, руки у меня просто отваливались держать его под выменем. Накормишь один рот — семь других разеваются. Жена, когда это чудище увидела, едва в обморок не свалилась. Убирай, говорит, его отсюда, покуда детям на глаза не попалось, не то помру со страху. Положил я как-то вечером теленка в мешок и повел корову наверх, в кошару. Там я ее пас, ухаживал за ней. И все думал, что ж мне с теленком делать. Наконец решил пойти в город и продать его в цирк. Погрузил на телегу — и прямо туда. Гляжу, какой-то тип с выбеленным лицом, в пестрых штанах, забрался на ворота и орет в трубу: давай, мол, народ, заходи посмотреть, как едят лезвия и сабли глотают, а-а-а!.. Заходи посмотреть на чудо двадцатого века — теленка о двух головах!