Богуслав Когут - Калина

— Не спеши так, Калинка!

Она остановилась, вопросительно глянув на него.

— У меня еще и нога была сломана.

— Я не заметила, что ты хромаешь. Прости, что так разогналась. Может, тебе помочь? — Она взяла его под руку.

— Ничего, ничего, справлюсь сам.

— Да не бойся меня, — фыркнула она.

Дом Колодзея стоял на пригорке, окруженный стройными тополями, овеваемый со всех сторон ветрами, одинокий и какой-то закопченный, с почерневшей от дождей деревянной обшивкой. Это была тоже «понятовка», Колодзей был здешним, а не поселенцем министра Понятовского; кто-то из выселенных немцами не вернулся после войны, отправился дальше на запад, и Колодзей получил дом вместе с долгами государству. Он был бездетным вдовцом, жил долгое время с сестрой, старой девой, в Слотыне в бараке. Когда получил во владение «понятовку», женился на Калине, в костеле во время венчания Калина, говорят, всплакнула.

Колодзей встретил Бориса приветливо. Это был высокий, чуть сутулый мужик с худым, покрытым седой щетиной лицом, внимательным взглядом и нарочито медленными движениями.

— А я подумал, что это Матеуш. Уж очень вы похожи.

— Как братья, — сказала Калина. — Марек в школе. А вот и Павел. Ну как он, вырос?

Павел скорее походил на мать, но Борису показалось, что сам он лет тридцать тому назад выглядел точно так же. «Похож на отца», — подумал он и чуть не произнес вслух, но вовремя спохватился, это было бы крайне бестактно по отношению к старику, который с необыкновенным достоинством терпел сына Матеуша, явное доказательство неверности Калины.

— Спасибо, — пролепетал Павел, пряча в карман пакетик с конфетами. — А что у этого пана с рукой? — обратился он к матери.

— Болит, — ответила Калина. — Это не пан, а дядя, Павелек, знаешь?

— Вот именно, — подтвердил Колодзей, неизвестно — с насмешкой или с отчаянием. — Я корову велел взять сюда, — объяснил он, — и кур тоже, а вот для свиньи нет места, и Калинке приходится бегать.

— Вы хлеб уже убрали? — спросил Борис.

— Слава богу. Успели до дождей. Спрятали и свое и Матеуша. Мучается он там, бедняга.

Его слова звучали искренне, он говорил о Матеуше, как о близком человеке, как, например, о зяте, совсем не как о сопернике, который наставил ему рога, завладел его молодой красивой женой. Что это: старость или чрезмерная доброжелательность, самокритичность и терпимость? А возможно, с годами его любовь к Калинке превратилась в отцовскую?

Странный, однако, этот старик-рогоносец, без боя уступающий молодому.

— Ты, наверное, у нас будешь столоваться, Борис, — сказала Калина.

— Конечно, как же иначе, — подтвердил Колодзей. — Не будет же он сам себе стряпать.

И старик, так же как и Калина, не расспрашивал о руке, не сетовал, просто не замечал ни опущенного плеча, ни того, что Борис приехал один, без жены, а ведь не каждый бы удержался от расспросов.

— Если ты не очень голоден, подожди до ужина, — сказала Калина. — Я должна еще навоз выгрести из хлева.

— Это теперь ее забота, — оправдывался Колодзей, — мне не под силу. Кое-что я еще делаю, картошку могу выкопать, а вот с навозом уже не справляюсь.

Калина босиком вошла в хлев, и Бориса всего передернуло.

— Уколешься вилами — столбняка не миновать. Неужели нельзя надеть резиновые сапоги?

— Да ты совсем барином стал. Столбняк ему мерещится. Ты сам разве не копался босиком в навозе?

— Ну да, но я не знал, не отдавал себе отчета, чем это грозит, — смущенно лепетал Борис.

И он вспомнил, что ему не раз случалось порезать ногу, а никакого столбняка не было, тогда вообще никто не слышал о столбняках, бывали другие болезни, о которых рассказывали старики: хворь Валентина, или ржаное помешательство, когда бедняки сходили с ума в пору цветения ржи; еще куриная слепота бывала, ну и мор, когда умерших не хоронили на кладбище, а в поле, там и сейчас лес стоит, в котором ни один заяц не спрячется; да, разные были болезни, а вот про столбняк никто не слышал, хотя все сгребали навоз босиком; быть может, этот столбняк — просто психоз, у страха глаза велики…

— Помнишь, как ты боялся, что навоз под дождем намокнет?

Он не помнил. Это Матеуш выдумал однажды, будто Борис, когда отец велел ему выгрести навоз из конюший, а в это время шел дождь, сказал, что навоз размокнет. Кажется, это было, когда Борис приезжал на каникулы, учась в гимназии, но Борис не помнил этого и был убежден, что Матеуш все придумал.

— Помню. Славное было время.

Терпкий запах навоза смешивался с коровьим запахом, получался довольно-таки противный букет, но Борису он напомнил «доброе славное время»; прошлое всегда «доброе», особенно тогда, когда ты перешагнул зенит своей жизни, — так говаривал кто-то из гимназических учителей, а может, из преподавателей института или академии; Борис не помнил, кто автор этого изречения, но теперь он твердо знал, что это не пустая болтовня.