Илья Штемлер - Коммерсанты

Вероника расценила подобное как прямой намек. У нее и впрямь с грудью дело обстояло неважно. Но чтобы так сопоставить ее с какой-то резинкой, с каким-то манекеном… Вне себя от гнева, Вероника подняла легкий дачный табурет за обе ножки и с силой шандарахнула своего возлюбленного по башке. Удар скользнул по лицу. То ли ребро табурета оказалось не гладким, то ли еще по какой причине, только глаза бывшего сержанта залило кровью. Вероника испугалась. Прикладывая к заплывшей физиономии Егора мокрые тряпки, она долдонила, что роднее Егора у нее никого нет, что надо снести новый пакет к универсаму на Гражданку, но как он это сделает с такой физиономией? Она бы сама снесла, но уже получила разнарядку в Баку, через полчаса надо явиться в резерв на «ВЧ-8», а это на Обводный канал, за Киевской, ей никак не успеть. Может, Егор обмотает лицо шарфом, возьмет такси и туда-обратно, а? Краюхин поначалу так и хотел сделать. Но лицо оплыло настолько, что глаз спрятался. Ни один таксист не возьмет такого пассажира. Ладно, решила Вероника, сиди дома, жди звонка. Позвонят, скажи — приболел, перенеси встречу. И верно, к вечеру позвонил мужчина, поинтересовался. Краюхин ответил, что разбился, но дня через два-три все образуется, хотите, сами приезжайте за пакетом, нет — подождите. Условились в пятницу, к двенадцати часам…

Вот Краюхин и готовил себя, разглядывая в зеркало физиономию.

Хорошо еще Агафья Львовна, соседка-училка, божий одуванчик, старание проявила, посочувствовала бедолаге, который расшибся на лестнице, оступясь, как заверял Краюхин. Агафья Львовна сварила какие-то примочки, заклепала-забинтовала, вроде помогло… Вообще Егор Краюхин со своей соседкой-училкой уживался, видя выгоду в мирном сосуществовании. Агафья Львовна же соседа своего жалела, хоть и укоряла в отсутствии высшего образования. И в эти дни вынужденной отсидки снабжала Краюхина необходимым — хлебом, молоком. Что себе покупала, то и ему. Так что выходила Краюхина, подготовила к поездке да Гражданку, последним штрихом припудрила фингал и на губу наклеила пластырь.

Рабочий двор универсама, огороженный с трех сторон бетонным забором, был завален ящиками, бочками, картонными коробами и прочим хламом. У самой стены, в скрытом от посторонних глаз месте, Егор опустил пакет в ящик и отправился назад, к остановке автобуса, пряча куцую бороденку в шарф, заправленный в защитный милицейский куртель. Вместо фуражки с вохровским околышком голову прикрывал короткошерстный серый служебный треух, повязанный на кумполе черными шнурками. Спрятав руки в карманы, Краюхин зябко приподнял плечи и своей круглой физиономией с пластырем на губе напоминал выгнувшего спину кота с белой косточкой во рту. Жизнь, так радостно светившая Егору Краюхину, в последние три дня повернулась темной стороной. Останки «Машки» он связал в узел и сжег в ведре. Резина горела нехотя, чадя и воняя, пришлось выволочь ведро на балкон и в конце концов затушить водой да выбросить в мусоропровод. «Эх, Маша, Маша, — приговаривал Краюхин. — Чего нам с тобой не хватало?» Но зла на Веронику Егор не держал, отошел. А тосковал он о какой-то другой жизни, иллюзорной, проходящей за горизонтом, о которой Егор толком ничего не знал, но догадывался. Вот придумали же люди себе красивую сказку — бабу в виде резиновой куклы. Одни посмеются, скажут — чепуха, стыдоба; другие скажут — извращение и разврат, третьи — необходимая забава, если рядом нет живой бабы. А Егор Краюхин видел в кукле другую жизнь, не имеющую ничего общего с пустыми полками государственных лабазов, мрачными харями прохожих, задристанными подъездами. Бывало, он просто так «оживлял» тряпичное тело «Машки», усаживал за стол, разговаривал. Безо всякой койки. Просто болтал, рассказывал о своих делах, откровенно, честно. Подобным образом он не мог болтать с Вероникой, та непременно что-нибудь ляпнет. «Маше» он рассказывал о своем детском доме, куда попал в шесть лет, после смерти матери. Говорят, таких детских домов не бывает, но ведь был, был… Была дружная семья, можно сказать. Хорошо текли денечки, в тепле, сытости, добре. Походы в театры, кино. Какие-то конкурсы, чистая постель. И старшие не очень лютовали. Вот какой он прошел детский дом. Позже, взрослым человеком, Егор как-то приехал по известному адресу. Дом стал другим, обшарпанным, холодным, со злыми, голодными детьми — словом, таким, каким его рисовала Вероника в спорах с Егором… Как-то в вытрезвитель попал мужчина, ведущий инженер с «Электросилы». И Краюхин признал в нем своего товарища по детскому дому, да тот и сам орал, хвастал безотцовщиной, плакал навзрыд, словом, обычная пьянь. Когда мужчина очухался, Краюхин скрылся с глаз, чтобы товарищ детства его не приметил, не узнал, что Егор работает санитаром вытрезвителя. Может, и нет позора, да не хотел — и все… Конечно, Егор не дал хода фискальным бумагам на того бедолагу, все подчистую ликвидировал, была у Егора такая рисковая возможность затерять в общей почте чье-нибудь извещение по месту службы и квитанцию на оплату штрафа…