Илья Штемлер - Коммерсанты

— А если спросить? — засмеялся Феликс. — Щупальцы сионизма, как известно каждому простому советскому человеку, от пионера до пенсионера, расползлись по всему миру. Может, и найдется у портняжки Абрамовича какой-нибудь знакомый сионист, который купит в Америке одну-единственную акцию компании «Ай-Би-Эм» для нашей «Кроны»?

— Если ты ему простишь кровь христианских младенцев — найдется! — в голос засмеялся Рафинад.

— Все, мальчики, пора! — Чингиз поднялся и с хрустом потянулся всем телом. — По домам. Заседание окончено.

Кабина лифта дрогнула и пошла вниз… Рафинад вернулся в прихожую, запер входную дверь и ушел в свою комнату. Не мешало бы открыть форточку, проветрить. Аккуратно, чтобы не наступить на книжный развал, он взобрался на подоконник.

Клочья сырого воздуха белесым туманом вползали в комнату.

Взору представилась привычная с детства часть набережной с далекими усталыми сфинксами. Над кровлей Академии художеств висела курносая луна и улыбалась…

Рафинад обернулся, соображая, как половчее спрыгнуть на пол. Вошла мать, толкая перед собой пустую тележку. Прежде чем она не приведет комнату в надлежащий вид, ей все равно не уснуть. Рафинад это знал, уговаривать бесполезно.

— Ну? Как тебе нравится?! — Галина Олеговна запахнула халат и откинула назад распущенные ко сну волосы. — Этот человек весит тонну. Как я с ним прожила тридцать лет! Его коробило, что мальчики сидят и о чем-то болтают, а?! Теперь он лег спать. Так не мог он лечь спать сразу?

Изловчившись, Рафинад спрыгнул на пол.

— Что у вас там упало на кухне? С таким грохотом.

— Упало? Он специально уронил железный поднос, чтобы вы посмотрели на часы. Он какой-то малахольный стал, все ему действует на нервы, — мать складывала тарелки на лакированную спину тележки. — Вы совсем ничего не ели… Что, невкусно?

— У тебя невкусно? — Рафинад обнял мать за плечи. — Спасибо. Ты молодец.

— Ему будет спокойней, если ты прошляешься всю ночь там, где ты обычно шляешься. С какими-то девками, — мать вновь оседлала своего конька. — Да! Вспомнила. Тебе звонила какая-то женщина. Инга. Или Инна. Было плохо слышно… Спросила, как ты себя чувствуешь? Не болеешь ли? Я ответила — слава Богу, пьет коньяк с друзьями. Она повесила трубку… Манера! Звонить ночью в приличный дом и вешать трубку. Ни тебе — до свидания, ни тебе — позовите, пожалуйста. А! Я даже не успела и рта раскрыть, — мать резко умолкла, словно споткнулась. — Почему ее так интересует твое здоровье? Ах, Рафа, Рафа… Доведут тебя эти беспорядочные связи до… ты сам знаешь до чего. Жениться будет нечем.

Мать развернула нагруженную тележку и направила ее в коридор.

Бывший санитар спецвытрезвителя Егор Краюхин разглядывал в зеркало свою физиономию. Казалось бы, что в его физиономии было особое, доселе невиданное? Все та же полубабья харя с маленькими глазенками, точно выложенными изнутри оберточной бумагой, ан нет… Правый глаз Краюхина утоп в фиолетовом фингале размером с кофейное блюдечко, пухлую нижнюю тубу вздул мясокрасный рубец, словно залипла кровяная слюна… Как же удалось садануть, чтобы одним ударом оставить такой след на лице, раздумывал Краюхин третий день. За сорок шесть годков Краюхина били редко. Он бил, бывало. Кто же, прослужив в милиции столько лет, не лупил кого-нибудь, в том же медвытрезвителе всякое случалось. Но его лично бивали редко, обходилось как-то. Даже в промысле его, последнем, до серьезных драк с мордобоем дело не доходило, так, по пустякам, с взаимными тычками и криком, но это не в счет. Краюхин понимал — не всякий добровольно отстегнет налог за безобразничанье на стенах домов в историческом центре бывшей Российской империи. И он не обижался, издержки производства, можно сказать, не то что последний случай…

Обида душила Краюхина, особенно в первый день, когда вообще все лицо походило на круглое блюдо сырого мяса, что нарубали для продажи населению в прошлые годы. Сейчас с мясом туго, в магазинах оно бывало редко, отпускали по талонам. И такая толпа осаждала прилавок, что не разглядишь, какого цвета то мясо после арктической морози…

Обида душила Егора Краюхина. За что?! Нашла к кому ревновать, дура. Честно говоря, в душе Краюхин даже гордился. Не просто так ему двинули в морду, по пьяной лавочке или из хулиганских побуждений. Ему двинули из-за любви, а точнее — из-за ревности. Не всякий мужчина может хвастануть, что его, ревнуя, отметили табуреткой по вывеске.