Михаил Рицнер - Гудбай, Россия

Заседание семинара было бурным. После сделанного доклада меня буквально засыпали вопросами. Шизофрения и эпилепсия для понимания генетиков — это как дефектология для физиков. Большинство вопросов были элементарными, то есть как будто я докладывал перед обывателями на рынке. Генетический аспект работы был им более близок и понятен. Толя Ревазов рекомендовал сократить текст и сделать его понятным для генетиков. Наши главные расхождения с С. А. Финогеновой касались «проблемы регистрации пробандов». Когда Е. К. Гинтер предложил апробацию повторить, Толя Ревазов возмутился: « Мне накидали куда больше замечаний на апробации докторской » [135] Толя Ревазов, будучи давним другом-приятелем В. Гиндилиса и К. Гринберга, на каком-то этапе примкнул к бочковской «компашке», но последнее время демонстративно от нее дистанцировался. . В итоге семинар постановил: «После устранения замечаний, высказанных рецензентами, рекомендовать работу к представлению для защиты в спецсовете по специальности „генетика“ с привлечением психиатров ».

Вернувшись домой, я сделал дополнительные расчеты с целью проверки «сомнений» Светы Финогеновой относительно оценок параметров сегрегационного анализа при единичной и множественной регистрации пробандов. Вывод для Светы оказался неожиданным: на моей выборке больных (пробандов) оценки параметров не зависели от типа регистрации пробандов. Увидев дополнительные расчеты (компьютерные распечатки), Света не нашлась что сказать, но справку об устранении диссертантом ее замечаний подписать отказалась. Этим она подтвердила, что решает не она, а Е. К. Гинтер и его босс — Н. П. Бочков и, следовательно, дело не в моей работе, а во мне — Михаиле Рицнере.

Диссертация опять «зависла». Будучи в Москве на съезде генетиков (17–28 ноября 1987 года), я встретился с Е. К. Гинтером для обсуждения наших разногласий. Беседа продолжалась около трех часов, и он был вынужден принять мои расчеты по проблеме регистрации пробандов. Другими словами, регистрация пробандов не влияла ни на результаты, ни на выводы диссертации. После этого удивительно быстро «сдалась» и Света Финогенова, подписав справку, что ее замечания учтены соискателем. А месяц спустя на заседании спецсовета Е. К. Гинтер рекомендовал мою диссертацию к защите. Оппоненты были утверждены те же, что и в ВНЦПЗ. Таким образом, трехкратная предзащитная экспертиза диссертации — в нашем институте, в ВНЦПЗ и в ИМГ — не выявила существенных дефектов моей работы. Что же должно было еще произойти в психиатрии и медицинской генетике, чтобы затормозить прохождение экспертизы этой диссертации? Последний рубеж обороны бочковской «компашки» — публичная защита. Они были бы умнее, если бы не допустили публичной защиты. Что это: переоценка своих сил или недооценка моих?

• Московский Институт медицинской генетики АМН СССР был учрежден в 1969 году. Я провел в нем немало времени, был знаком с большинством ведущих сотрудников. Здесь работали мои друзья Боря Альтшулер, Кир Гринберг, В. И. Кухаренко и О. А. Подугольникова. Институту определенно не повезло с директором. Н. П. Бочков давил талантливых молодых ученых в своем институте и за его пределами лысенковскими приемами [136] В. Сойфер; http://magazines.russ.ru/continent/2005/125/so19.html . Об этом я уже писал. Например, он годами третировал Кира Гринберга, уволил его с должности старшего научного сотрудника, дискредитировал его достижения в клеточной генетике и других областях. Зачем это ему было надо? Безнаказанность?! В институте шла настоящая «гражданская война» между «компашкой» Н. П. Бочкова и теми, кто был не согласен с его методами руководства, которые, правда, были весьма сходны с методами управления страной. Понятно, что мои друзья были среди тех, кто не мог принадлежать к бочковской «компашке» по моральным соображениям. Для победы над Бочковым понадобилось пять лет ежедневной борьбы: статус лаборатории Кира восстановили, а его избрали заведующим. Увы, после победы ему оставалось жить всего 11 месяцев (подробнее см. [137] С. Туторская. «Растрата», газета Известия, 1989, 5 мая; Подугольникова О. А вместе мы — лаборатория. Салин — Москва, 2009. ).

• Здесь уместно вспомнить профессора Владимира Павловича Эфроимсона (1908–1989) — человека высокой моральной пробы. Я приведу с сокращениями небольшой фрагмент из эссе Елены Кешман («Ветвь человеческая»): «Зимой 1985 года, в Политехническом музее впервые показали фильм «Звезда Вавилова». После просмотра фильма состоялось обсуждение… Когда все ораторы уже выступили, Владимир Павлович прокричал в микрофон: