Ольга Гладышева - Оползень

Он потом сам не мог поверить, что услышал этот хриплый, по-звериному замирающий крик.

— Ива-ан! — раздалось в хрусткой морозной тишине. И еще раз слабее: — Ива-ан!

Тунгусов, уже завернувшись за Змеиный Утес, оглянулся, но продолжал идти вперед. Немного погодя, постояв в нерешительности, еще раз обернулся.

Лыжня была пуста.

Тогда он повернул назад, прибавил шагу. Издали увидел обломившийся наст, который объяснил ему все.

Сняв лыжи, Иван подполз к расщелине.

Пропахав, как кабан, обледенелую тонкую корку чира, нелепо задрав лыжи, Осколов застрял спиной в развилке дерева. Далеко на дне еще курился потревоженный падением снег.

Тунгусов, скользя боком, обдирая руки, с трудом спустился к Александру Николаевичу. Он был без сознания. Иван с отчаянием оглядел крутые безмолвные склоны. Ну, как его теперь отсюда добывать? Еще и нож ему, гаду, свой подарил, сам без ничего остался. Теперь как без рук.

— Куда нож дел? — со слезой в голосе закричал Иван в откинутое побелевшее лицо, хотя прекрасно знал куда: сам же, дурак безголовый, к брючному карману его приделывал. Полезешь сейчас к карману, ворохнешь ненароком управляющего, он и рухнет вместе с тобой дальше.

Вдруг Осколов пришел в себя.

— У меня легкие отбиты, — захрипел он через силу, открывая какие-то незнакомые, закатывающиеся глаза.

Иван сам с безумным видом пристально вгляделся в него.

— Ты крепко сидишь? — спросил шепотом. — Как чувствуешь?

— Креп… — всхлипнул Александр Николаевич.

— Я тебя малость ощупаю. Не бойся. У тебя ничего не сломано? Нож надо найти на тебе. Крепления-то я не развяжу, смерзлись.

Осколов не отвечал ему. Говорил ведь гаду: охотничьи крепления возьми! Нет, по-господски все норовит!..

От ругательств стало не так страшно. Руки перестали трястись. Иван даже смог теперь подумать, а не уронил ли он в ущелье свои дорогие рукавицы из шкуры наргучана — лосенка двухгодовалого, — и похвалил себя, вспомнив, что сбросил их вместе с лыжами наверху.

Наконец он нащупал нож, перерезал лямки заплечного мешка на Осколове, привязал их к толстым ветвям, потом обрезал лыжные крепления на валенках Осколова и попробовал тащить его.

На мгновения приходя в себя, тот пытался помогать Ивану, цепляясь за кустарники. Измученный Тунгусов, весь в поту, ссадинах и снегу, все-таки выволок его через силу наверх и сам упал, запаленно дыша, рядом.

— Иван, прости меня! — невнятно попытался выговорить Александр Николаевич.

— Сичас, сичас, погодь! — задыхался Иван.

Оставив Осколова на снегу, он еще раз спустился в расщелину за привязанным там, на склоне мешком. «Господи, вызволи, не урони, не дай пропасть», — молился он, боясь оглядываться назад, туда, где угрожающе торчали полузасыпанные снегом острые края скальных пород, а сосны на дне смотрелись как молодой подрост.

— Александр Николаевич, идти можешь?

Он потряс неподвижного Осколова за плечи:

— Вставай помаленьку, зимовье тут неподалеку.

Осколов попытался приподняться. Изо рта у него показалась струйка крови.

— Нет, разбился я, — прошептал он, глядя на Тунгусова с бессмысленной мольбой. — Все, Иван…

Постояв, Иван решительно надел лыжи, вскинул мешок с золотом на плечи. Значит, судьба так распорядилась, что по его вышло. Оставайся, честный, и честно помирай.

Пройдя несколько шагов, он все-таки оглянулся. На снегу чернелось тело с раскинутыми руками.

Ругнувшись, Тунгусов снова вернулся, вгляделся в лицо лежащего, попытался посадить его, прислонив к дереву. Александр Николаевич был как неживой. Только в груди у него клокотало, будто самовар кипел там.

Иван подошел к мешку, поставленному на краю расщелины, и, перекрестившись, внезапно пнул его. Вздымая снежную пыль, мешок покатился на дно ущелья. Иван проводил его взглядом.

— Давай, закидывай руку-то сюда! — тянул он руку Осколова себе за шею. — Обойми, обойми меня крепче.

…Пройдя несколько шагов с Осколовым на спине, Иван с воем опустился на снег:

— Что я наделал! Что я наделал!.. Закопать надо было!.. Тюрьма теперь!

Он упал лицом в снег, потом подполз к Осколову. Тот опять пришел в себя:

— Иван, ты в крови? Что это?

— Это вы меня перстеньком обручальным съездить изволили, — с ненавистью ответил Тунгусов. — На всю жизнь теперь память будет. — Он потрогал подбородок. — Глубоко, сволочь… У, прибить бы тебя теперь!.. А золотце наше тю-тю, — с наслаждением, глаза в глаза Осколову выговаривал Иван. — На самом донышке успокоилось. Весной ручеек в овраге вскроется — и песочек золотой рассосет, размоет. И мы с тобой, значит… — Иван изобразил из пальцев решетку.