Джей Парини - Путь Беньямина

Через северные окна лился свет, лужицами оседая на страницах, исписанных Беньямином. Своего завершения ждали сразу несколько работ. Самой главной была книга о пассажах, над которой еще нужно было потрудиться, – но чудом было то, что он уже успел столько сделать. С год напряженной работы, и она будет готова. Исследование о Бодлере разрасталось в его записных книжках, хоть и не вышло пока за пределы набросков. Он начал с портрета Парижа времен Второй империи и надеялся перейти к подробному рассмотрению поэзии сквозь призму восприятия поэтом зрелого капитализма. Сидя в этом зале, он вдруг задумался о судьбе поэзии. Как может это утонченное, хрупкое искусство соперничать с современной технологией, с новыми, технологическими видами искусства? Обречена ли поэзия быть вытесненной на обочину подобно столь многому, что он любил?

Он перевернул страницу и увидел набросанный им рисунок: ангел истории, навеянный эстампом Клее. Почему этот рисунок так завладел его мыслями? Внезапно, почти против своей воли, влекомый непреодолимым импульсом, он принялся за эссе о философии истории, исписывая страницу за страницей с конца своей записной книжки к ее началу. Так ему всегда лучше всего работалось: сперва набрасывая что-то на полях, следуя неожиданному порыву, образу, странному зуду, который он должен был утолить точными словами, буквами, бегущими вихрем по странице. Его сила как критика была в мощных сиюминутных озарениях, а не в методичном изложении тщательно продуманных положений, и вполне естественно, что эссе удавались ему лучше всего.

Его понимание истории менялось. Он больше не верил в «понятие прогресса как такового». И правда, последние несколько лет явно больше походили на движение вспять, и возвышенные умозрительные построения, подобные Марксовым, казались все менее обоснованными. Не нужно быть пророком, чтобы понять: и капиталистическая, и социалистическая экономика основаны исключительно на своекорыстии и на эксплуатации природы. Современный уровень развития технологий уже позволяет человеку подчинять себе природу (или близок к этому), и лишь столь же безжалостная технология социальной власти способна обуздать их, но использование последней чревато скатыванием в тоталитарную жесткость. Никакого контроля или тотальный контроль: и то и другое в равной степени приводит в отчаяние.

Единственная надежда виделась ему в гуманизации труда, труда, «далекого от эксплуатации природы и способного извлечь дремлющие в ней созидательные силы». Но такой труд может существовать только в контексте подлинной революции, революции, представляющей собой «прыжок под открытым небом истории». Поддаваясь порыву совершить такую революцию, «человечество срывает стоп-кран на мчащем его обреченном поезде мировой истории». Но как на самом деле будет выглядеть такая революция? У нацистов своя версия, у сталинистов своя. И та и другая чудовищны. Как избежать превращения любой революции в кошмар?

Беньямину казалось, что за пределами его понимания горят яркие огни, он чувствовал жар, но не мог увидеть свет. С каждой новой формулировкой истина как будто только отступала все дальше и дальше. Как всегда, он все правил и правил текст, с каждым новым вариантом надеясь приблизиться к окончательному выражению истины. Но как это было трудно! Временами сам онтологический статус языка представлялся проблемой: язык ведь не является реальностью. В редких случаях слова и предметы сходились, но зачастую не очень ловко. А что есть история, как не слова, несовершенная вереница вокабул, призванных подменить нечто предположительно более реальное? Как часто случалось в эти дни, Беньямин вдруг заплакал над своими записями, упершись в свои ограничения – как мыслителя, как человеческого существа.

Одним из таких ограничений была его непреодолимая чувственность. От сексуальной неудовлетворенности или возбуждения у него начинали путаться мысли. За соседним столом в зале Лабруста недавно обосновалась молодая женщина из Сорбонны, и Беньямину стало трудно работать. Такие же короткие светлые волосы и зеленые глаза были у Аси Лацис. Зубы – как лед, блестящие, ровные. Когда она обнажала свои длинные руки, они отливали алебастром, а волоски на них были мягкие, как кукурузные рыльца. Ногти она не красила, и это был вызов. А смеясь, она наклоняла голову набок, тоже совсем как Ася. Беньямин упивался созерцанием этой женщины, не упуская ни единой перемены в выражении ее лица, когда она читала или что-то строчила. Но он ни разу с ней не заговорил, а когда она поднимала голову, он отводил взгляд, делая вид, что смотрит куда-то вдаль.