Джей Парини - Путь Беньямина

Адриенна оказалась верным другом. Это благодаря ее письму власти освободили его из лагеря в Невере. А сейчас она сама еще и предложила выслать деньги в Лондон жене и сыну Беньямина, и он – со смирением и благодарностью – дал их адрес. Не принять эту милосердную помощь от Адриенны было бы просто эгоизмом.

Хорошо хоть Доре со Штефаном удалось устроиться после того, как они бежали из Вены весной 1938 года. Сейчас они жили у друзей в Ислингтоне, Штефан пошел там в школу. В то же время Беньямину больно было думать о том, что сын стал юношей без него, что он плохой отец. Он ведь теперь мальчику почти чужой, и только во сне они со Штефаном оставались друзьями.

И вот они, опустив головы, торопливо, крадучись шли с сестрой по потемневшим улицам на вокзал. Как и большинство людей, оказавшихся в их положении, свое имущество они просто бросили, надеясь вернуться к нему после войны. А пока они смогли взять с собой лишь несколько небольших сумок – и рукопись Беньямина, хоть Дора и никак не могла понять, зачем он ее с собой тащит.

– Отдай ее Монье, пусть у нее полежит. Или еще кому-нибудь! Так она целее будет, чем в дороге!

– Ты не понимаешь, – отвечал он.

– Это же как кирпичи нести. Только мешать нам будет!

Поезд отъехал от тускло освещенного вокзала, пропахшего маслом и пылью. Над городом сияла ярко облитая лунным светом Эйфелева башня – самый нелепый радиопередатчик в мире. Беньямин представил себе, как она испускает невидимые крики отчаяния, несущиеся через темную Атлантику ко всем, кто слушает. С технологиями так часто происходит, думал он. Функция следует за формой.

Ему вспомнилось, что башня своим возведением обязана причудам фантазии и стала памятником чистой помпезности, воплощенной в стали. Три сотни верхолазов забили два с половиной миллиона заклепок, чтобы построить то, что вначале казалось трехсотметровым флагштоком. Это был просто каприз воображения, изобретательно выполненная конструкция, неестественное чудо света, диковина для многих поколений туристов. Но вот появилось радио, и в 1916 году сооружение неожиданно обрело свою функцию. Беньямин извлек из портфеля записную книжку и записал: «Значение – это отстающее эхо. Смысл, по видимости, бессмысленных событий тоже становится ясен лишь по прошествии долгого времени. Это конец истории: накапливание смысла случайными, малопонятными событиями (радостными или страшными) post hoc » [66] После этого, спустя какое-то время (лат.) . .

– Вальтер, что ты пишешь? – спросила Дора, сидевшая рядом. – Ты же меня совсем не слушаешь.

– Ничего, – сказал он.

– Что значит «ничего»? «Ничего»! Поговори со мной.

– Мне нечего сказать, вот что это значит, – ответил он, немного злясь, – ему не хотелось, чтобы прерывали поток его мыслей.

– Ты такой грустный.

– Я не грустный, – с напором сказал он.

– Нет, грустный.

Беньямин зевнул. Общение с Дорой выматывало его.

– Я всегда вижу, когда ты грустишь, – с самого детства, – не прекращала она.

Беньямин закрыл свои записи и печально произнес:

– Нет, Дора, ничего ты не видишь. На самом деле я, может быть, даже немного счастлив.

Набитый битком вагон несся сквозь ночь. Они то засыпали, то просыпались. Он смотрел на дремлющую Дору – голова ее склонилась на грудь, образовался двойной подбородок. Ему снова вспомнилась мать, в зрелом возрасте раздобревшая. Как, собственно, и он сам. Семья повторяет процесс вселенского производства, органический, исторический рост объектов во времени: он и Дора по-прежнему, в самом буквальном смысле, связаны с родителями, Эмилем и Паулиной. Он вынул из бумажника пожелтевшую семейную фотографию – мгновение, запертое в леднике памяти, хранящем такие образы. Вот он сидит у матери на коленях, безволосый, в длинном белом платьице со сборчатым воротником, правая рука чуть приподнята, смотрит сосредоточенно, ему тут месяцев пять. За левую руку его, защищая, бережно держит Георг. Его внимательный взгляд уже затуманивают какая-то потерянность, замешательство, рожденное доверчивостью. Черные волосы его взъерошены, а темные глаза прожигают карточку насквозь. Паулина сидит с чинным видом, пышные рукава ее платья свидетельствуют о достатке и безбедной жизни. В выражении ее лица, в том, как она правой рукой легко, без усилий, поддерживает свое дитя, чувствуется властность. В то же время на лице ее отражается страх. Ее уверенность в себе поколеблена, и она не знает, способна ли будет исполнить предназначение Матери в таком масштабе. Об этих сомнениях в собственных силах говорит изгиб ее спины, то, как она едва-едва подалась вперед, словно боится рухнуть – и рассыпаться. Один Эмиль выглядит полностью уверенным в себе: он стоит, возвышаясь над всеми на целых полметра. Он центральный персонаж этой фотографии – глава семьи, кормилец, великодушный даритель жизни. У него огромные, тщательно уложенные усы – у Вальтера они совсем не такие: щетинистые, густые, неухоженные.