Джей Парини - Путь Беньямина

Вдобавок он был недоволен тем, как продвигается работа, и это, наверное, тоже подтачивало здоровье. Пошатываясь, он возвращался к себе на рю Домбаль, уверенный, что и одышка, и ощущение сдавленности в груди – все от переутомления. Часто боль начинала ворочаться где-то под ложечкой, потом прокрадывалась вверх по грудной клетке и окружала сердце, словно свора бесов, вонзающих вилы в осажденный орган. Было больно от каждого вдоха, кружилась голова, колени подгибались от слабости. В запястьях покалывало. Иногда все начинало расплываться перед глазами. Казалось, в теле растет какое-то внутреннее напряжение – чтобы уравновесить грубый, звериный напор со стороны окружающего мира.

Он перестал читать газеты и даже на слухи больше не обращал внимания. Его до смерти утомили разговоры о том, что немцы приближаются. Но ночью 15 июня ему стало ясно, что нужно уезжать. Теперь уехать готова была даже Дора.

– Что мы здесь делаем? – спрашивала она, как будто вдруг очнувшись.

Жорж Батай пообещал присмотреть за материалами исследований, собранными Беньямином для труда о пассажах, и от этого на душе у него стало немного легче. Последний черновик (единственный полный черновик его работы) должен был остаться в его портфеле, как бы тяжело ни было тащить его за тридевять земель – на Кубу, в Буэнос-Айрес или на Южный полюс. А может быть, там, в Антарктике, в плену снегов и льдов, ему было бы лучше всего. Теперь, когда любой рост чего бы то ни было казался ему злокачественным, мысленное созерцание остановки всех жизненных процессов приносило ему успокоение. Даже росписи Дегоффа в читальном зале виделись ему теперь каким-то кошмаром, чем-то перезрелым, образчиком необузданного размножения клеток и ничем не сдерживаемого роста. Нужно уезжать, и как можно дальше.

Мысли Доры были заняты одним: куда ехать, раз уж приходится?

– Все мои подруги уехали в Лурд. Говорят, там очень мило, – твердила она.

Беньямин не стал говорить, что у нее, вообще-то, всего одна подруга – Эмма Кон, с которой они когда-то в Берлине учились в одной школе. Она-то и написала ей, что Лурд «по сравнению со многими другими городами – довольно милое место».

Ему эта идея тоже пришлась по душе. Лурд – город надежды. И в самом деле, многие поколения недужных тянулись туда за исцелением, там давно уже находят пристанище беженцы. Добрые жители Лурда, очевидно, благосклонны к паломникам: так или иначе, они кормят их, дают им кров. Принимать странников и исцелять – их предназначение. А его предназначение – быть странником и страдать, размышлял Беньямин. Всегда он гость, пожизненно кочевник. Осмелится ли он назвать себя так? Вечный жид. «В трудные времена, – писал он в Нью-Йорк Максу Хоркхаймеру, – мы открываем собственную сущность. Как кости, выпирающие сквозь ссохшуюся кожу, проступают черты души».

Хоркхаймер и Адорно вроде бы пытались добыть ему в американском консульстве выездную визу – маленький официальный документик, который мог бы избавить его от страданий. Он взывал в письме к ним: «Мне сейчас жизненно важно получить подтверждение от консульства, что визу дадут без особых задержек». Неужели они не понимают, как ему это нужно?

Ему непонятна была глухота его друзей в Нью-Йорке. Всего несколько лет назад они вроде бы готовы были оказывать ему всяческую поддержку. И в самом деле, небольшая стипендия Института социальных исследований, которым только они и руководили, помогла ему продержаться в трудные времена. Но теперь времена еще тяжелее, а сбережений у него совсем не осталось. Хоркхаймер писал, что у самого Института с финансами неважно. Если это правда, значит денег от них теперь ждать не приходится. Действительно, за последние восемь месяцев он не получил из Нью-Йорка ни одного чека, несмотря на обещания Тедди Адорно заплатить, как минимум, за эссе о Бодлере. Когда же это произойдет? А теперь, когда нужно уезжать из Парижа, как деньги дойдут до него?

– Тедди, как всегда, использует тебя, – сказала Дора.

– Дора, это несправедливо. Каким это образом он меня «использует»? – спросил он, повышая голос. – Без помощи Института я в эти последние годы просто не выжил бы.

– Он тобой манипулирует. Все это говорят. Неужели я стану выдумывать?

– Мало ли кто что говорит.

Беньямин терпеть не мог сплетен, того, как они искажают факты. На самом деле ему удалось остаться верным своим убеждениям, несмотря на все попытки Адорно видоизменить его взгляды. В то же время многие из его предложений Беньямин принял. Не будет большим преувеличением сказать, что Адорно помог его мышлению коснуться тех сфер, приблизиться к которым сам он никогда бы не отважился. Как советчик и друг, как читатель, Адорно был незаменим. И деньги, пусть совсем небольшие, дали Беньямину возможность просуществовать несколько лет. Но вот деньги кончились, и вечером, прежде чем покинуть с Дорой Париж в сине-серых дымных сумерках, Беньямин вынужден был занять значительную сумму у Адриенны Монье.