Джей Парини - Путь Беньямина

– Хорошо, хоть крыс нет, – сказала я Гансу: это он настоял на том, чтобы мы остановились здесь.

– Даже у крыс бывает чувство собственного достоинства, – ответил Ганс.

Всем в Бель-де-Мэ хотелось одного: как можно скорее выбраться из Марселя – в Португалию, Касабланку, на Кубу, в Санто-Доминго, да хоть в Китай. Рассказывали фантастические истории о том, как людям удавалось вырваться, но сразу было видно, что все это по большей части – безответственные выдумки. Я не уставала повторять, что нам нужно выждать, пока не подвернется подходящий случай.

С каждым днем становилось все жарче и тяжелее. Ганс и Альфред безуспешно пытались разыскать Старого. Полетт не находила себе места, доводя нас до исступления, а я простаивала в очереди у посольства Испании, надеясь получить визы для выезда из Франции. Слухи о немецком вторжении в Марсель ползли среди беженцев, как огонь по траве поздним летом, и подталкивали всех к скорейшему отъезду.

Жена моего брата Ева увозила свою маленькую дочь в Монпелье, недалеко от которого находится Пор-Вандр, небольшой морской порт рядом с испанской границей, и Ганс решил, что мне будет лучше отправиться с ними.

– Ты могла бы помочь им пересечь границу, – сказал он. – Доставить их в целости и сохранности в Португалию.

Сам он тем временем собирался помогать остальным добыть выездные визы, а Полетт продолжала бы искать отца.

– Ганс, что за ерунда! – возмутилась я.

Я без ужаса подумать не могла о том, чтобы сейчас оставить его.

– Так будет лучше, правда, – отвечал он, – и безопаснее. Встретимся на Кубе или в Португалии – где-нибудь.

– Но когда? И как?

– Скоро, – сказал он, целуя меня в лоб. – Все будет хорошо. Мы будем на связи.

Не знаю уж, почему я всегда верила ему – но ведь верила. Таков был Ганс Фиттко.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН

Марсель – испещренная желтизной пасть тюленя, из которой сквозь зубы течет соленая вода. Когда этот зев распахивается, чтобы заглотить коричневые и черные тела, которые ему по расписанию скармливают судоходные компании, из него вырывается смрад нефти, мочи и типографской краски. Он исходит от зубного камня, запекшегося на его массивных челюстях: газетных киосков, уборных, прилавков с устрицами.

Портовый народ – это скопление бацилл, это грузчики и проститутки, человекоподобный результат непрекращающегося гниения города. Но нёбо у города розовое, а это в Марселе цвет стыда и бедности. В розовое одеты горбуны и нищенки. И единственный оттенок выцветших женщин, прохаживающихся по рю Бутери, определяется единственной одеждой, которую они носят: бледно-розовыми сорочками.

Беньямин вернулся в Париж в ноябре. Сестра Дора одна пряталась в его квартире на рю Домбаль. Дверь она открыла не сразу. Ему пришлось несколько раз крикнуть в замочную скважину, прежде чем она впустила его.

– Вальтер! Ты жив?

– Посмотри на меня, – сказал он, стоя в дверях. – Разве этого человека можно назвать живым?

Он сильно похудел в неверском лагере, руки и ноги у него превратились в тонкие палочки, стали как у призрака. Глаза ввалились, упали в колодцы глазниц. Неизменным осталось только брюшко, которое он нес как нежеланный плод. Живот чужеродным бугром выпирал над тощими ножками.

– Господи, Вальтер, да ты же болен.

Дрожащими пальцами она прикоснулась к его синеватой небритой щеке.

– Все больны.

Она налила ему тарелку водянистого супа, в котором посреди ошметков жирной курицы плавало несколько яичных лапшинок. Буханку черствого хлеба он уничтожил целиком.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он. – Я боялся, как бы ты не наделала глупостей.

– Каких? Уехала бы? Куда мне ехать?

Беньямин вытер губы пожелтевшей льняной салфеткой, привезенной из родительского дома в Берлине.

– Нам нужно срочно уезжать, – сказал он. – Я встретил на вокзале Жюля Ромена, он говорит, из Марселя можно переправиться на Кубу – грузовым судном, там много места для пассажиров. Вроде бы даже без особых неудобств.

– На Кубе жарко, насекомые всякие летают, там ядовитые змеи. Зачем тебе Куба?

– Я достану билеты.

– Не нужно мне билета на Кубу.

Он приподнялся, опершись на кулаки:

– Что ж, тогда, Дора, я еду без тебя!

Остыв, он с грустью посмотрел на нее. Конечно, он знал, что ни на какую Кубу без нее – да и вообще – он не поедет. Это были только слова, и Дора прекрасно понимала, что весь этот театр ничего не значит. Он лелеял надежду поселиться в Нью-Йорке, столице второй половины этого столетия. Два года назад, гостя у Брехта в Дании, он зашел в спальню сына драматурга и увидел на стене карту Манхэттена. Он внимательно изучил огромную сетку пронумерованных улиц, отметив голубой завиток воды, державшей его на плаву. Его взгляд остановился на Центральном парке, этом острове зелени, плывущем посреди серой громады цивилизации. Он представил себе, как сидит в этом парке, читает книгу, даже пишет в дневнике, положив его на колени. О Центральном парке ему рассказывал Тедди Адорно, и Беньямин полюбил этот парк, ни разу не видев его.