Евгений Алёхин - Рутина

– Как тебе концерт?

– Вообще класс, моя любимая группа.

Барменша наливала, я спрашивал:

– Да как тебе концерт, ебаный друг-философ?!

Он кивал. Потом сказал: нормально. По-моему, он уснул на подоконнике. Я взял коктейль и валялся на сцене под проектором. Барменша подошла и начала целовать меня. Она поглаживала меня по ширинке, но хуй в руку не брала. Пожалуйста, попросил я. Достань его, возьми в рот. Мне это необходимо. Это вопрос жизни и смерти.

– Тебе надо, ты и доставай, – она смеялась. Я сунул руку в штаны и пьяно наяривал в тесноте узкачей, не в силах расчехлиться. Мне хотелось ее отодрать, но встать я не мог. Она делала маневры, когда я распускал руки.

– Губами целуйся, – говорила барменша. – Напился, поэт?

– Мне хочется, но я не могу встать. Когда я встану, я выебу тебя в жопу.

Она только хохотала в ответ.

– Поставлю раком у протекающего туалета и буду ебать в жопу, пока ты не кончишь десяток раз.

Когда метро открылось, мы прошлись по улице и спустились в вестибюль. Я был в мокрых кедах, трясло от начинающегося похмелья, очень хотелось к бабе под одеяло. Возьми меня к себе, говорил я и целовал барменшу.

– Я должен выебать тебя в жопу, – молил я. – Это судьба. Нельзя уходить от судьбы, нельзя идти ей наперекор.

Она гладила меня по щетине, говорила, что к ней нельзя. У нее там сейчас полно народу. Трахнешь меня в жопу потом, отшучивалась она, когда гости уедут. Философ брезгливо смотрел на это, был очень хмурый. Мне пора, сказал он. Спасибо за концерт и посиделки. Барменше тоже пора.

Я остался один в зале, пассажиров становилось все больше. Я поехал к Сжигателю на проспект Просвещения, и там у меня случилась шестидневная бессонница. Ночами, когда Сжигатель и его девушка спали, я ходил по кухне из угла в угол и бормотал: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Они звали меня в постель и стелили мне в углу. Но я постоянно ворочался, скидывал одеяло, опять вставал, то начинал маниакально стирать вещи в раковине, то несколько часов не отрываясь печатал тексты, то залезал на табурет с ногами и принимался молиться неведомому богу, держась за лицо. На Новый год я украл для них шампанского, но сам к нему не притронулся. Пока Сжигатель был на работе, мне показалось, что его девушка хочет убить меня. Я старался не поворачиваться к ней спиной.

– У тебя мои волосы? – спрашивал я.

– Какие волосы?

– Позвони Сжигателю. Срочно позвони Сжигателю. Попроси у него денег мне на билет.

Я доехал до Москвы, там еще взял денег в долг и улетел домой, в Кемерово. Какое-то время провел с Леной. Может быть, месяц или полтора, пришел понемногу в себя.

Я хотел сказать ей у стойки регистрации: нам пора расстаться.

Но какой-то мужчина попросил помочь ему.

Пришлось побыть его переводчиком.

Потом мы стояли в очереди, и я видел в ее прекрасных глазах этих змей – все мои измены.

Копошились, кусали друг друга.

Вон вылезали из кожи.

Ладно, поцелуй меня и езжай. Тебе не обязательно проходить это все, ты еще настоишься в очередях, сказала она.

Я заплатил десять тысяч местных денег за стоянку скутера.

Меня ждал серпантин, проезд через город, последний в году запой.

Семь дней ада.

Завтра прилетит курьер от дьявола.

Мы пойдем в бордель.

Мы пойдем на берег.

Мы пойдем в горы.

А спустится с гор – не я, а кто-то другой.

Костя с Дарьей переехали в Москву – жить вместо меня по соседству с Пушкиным. А я опять оказался в Автово. На этот раз моим соседом был Философ. Это был очень мрачный и красивый парень, он вечерами включал авангардную музыку, которой я больше не слышал нигде, и хватался за свою кудрявую голову. Его преследовали неведомые боли, физиономия становилась замершим в отчаянии памятником. Он так часами сидел, раскачивался на матрасе, музыка наполняла квартиру безумием. Стоило Философу выйти на улицу, как его преследовали неудачи: то поскользнется и подвернет ногу, то сядет не в тот троллейбус, то потеряет что-нибудь ценное. Он купил себе трость и ходил с ней, прихрамывая. Работы, кажется, у него не было, учебу он собирался бросить.

Один раз я встал ночью поссать и заметил, что Философ неподвижно стоит на кухне.

Газовая плитка горела, и он уставился на огонь. Я замер и наблюдал за ним из коридора. Ничего не происходило. Наконец, не отрывая взгляда от конфорки, Философ сказал:

– Parle ou pars.

– Что? – переспросил я.

– Что? – ответил он раздраженно.

– У тебя все нормально?