Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— А вот вам и приданое.

— А где ж ты, Миша, денег-то взял, ты ж говорил, что у тебя их нет?

— Так это понятное дело где, — отвечает братик мой. — Дуську зарезал! — и смотрит на меня, улыбается. — Все одно она не ест, не пьет, тебя ждет…

Все. Как отрезало у меня. Смотрю я на Мишу, а его нет. Так и никогда после не было. Даже когда помирал, да Настя прибежала, чтоб я попрощаться пошла… Федя мой уже погиб тогда, Настя плачет:

— Помирает, помирает, приди, простись, просит только тебя…

Пошла я. А бомбили элеватор, маслозавод и мукомольный завод… Вхожу, а он лежит в саду, на панцирной кровати, прямо на сетке, повернул голову в мою сторону, шепчет:

— Прости, Оля.

Я молчу, села. Самолеты гырчат в небе, он опять шепчет:

— Оля, прости.

Улетели самолеты, отбомбились, тихо стало. Он и говорит:

— А вот интересно мне, за счет чего они за воздух цепляются?

— Кто? — спрашиваю я.

— Аэропланы.

— Не знаю, Миша, — говорю, — за что они там цепляются…

Сидим, молчим. Настя вокруг шамором увивается. А мы молчим. Собралась я уходить, вечереет уже. Он шепчет мне:

— Оля, я этой ночью помру.

— Наверное, — отвечаю.

— Оля, хоть чуть-чуть меня жалко?

— Жалко, Миша.

— Прости меня, Оля.

— Прощаю я тебя, Миша, или мы не русские люди. Только вот забыть не могу.

Он прослезился, да и я тоже чуток.

— А я виноват?! Виноват?! — кричит он мне вслед, я уже за палисадник вышла. — Что я видал в жизни той, — кричит, — акромя крови да работы, пота и слез голодных! Чего я видал, зачем вы меня все осуждаете?!

Вышла я на улицу, калиточку притворила, пошла.

— Вернись, Оля! Вернись, Оля! — шумит его голос.

Вот до сих пор в ушах голос. Теперь думаю, надо было вернуться, да посидеть, да проститься по-человечески… По-родственному. Теперь-то я понимаю, когда вон сама трижды бабка, а тогда обида была. За избитую, измордованную жизню мою.

Приехал тогда Федя свататься. Подъехал в новом картузе, хромовых полусапожках. Шумит со сватами:

— Где товар тут у вас, надо поглядеть, у нас купец есть, дорого заплатит.

— Какой купец там у вас, покажьте его.

Выводят сваты Федю мово, мне-то из окошка все видать, говорят:

— Э-э-э, мы думали, тут у вас купец, а он какой-то мухортиком. Нам думать надо, потому как расстроены мы шибко.

А сватами Кучугуры были, оба воженые да брехливые, не перебалабонишь никогда. Это дядя Павел их попросил вместе с Федей. Они же наши друзья, вместе на улицу ходили, гулевали.

Шумят Кучугуры:

— А у вас-то денег хватит? У нас товар дорогой!

Вижу, достает Федя бумажные деньги, стал одаривать сватов. А они ворота еще не открывают, через ворота берут деньги, на солнце смотрят, нюхают те бумажки… Смех тут, народу полно.

— Ну, — говорит Федя, — открывай ворота…

— Эх ты, какой быстрый! — говорят Кучугуры. — Мы пока тебя здесь догола не разденем, чтоб рассмотреть получше, не пустим, в хаты! Может, ты какой бракованный!

А я с дядей Павлом предупреждала Федю и его сватов, что три раза дашь денег, а потом, не уступай, а то все деньги отберут. Это ж Кучугуры! Что тот, что другой — не пойми чего…

— Идите вон на соседние улицы, — шумят, — да там и сватайтесь! Там вон девки кривые да хромые! А у нас первый класс!

Смотрю, Федя со сватами совещаются, растерялись. Потому как еще платить и на крылечке, и в хатах, во всех комнатах… Пока до меня-то дойдут… Так и по миру пойти можно.

Я говорю дяде Павлу:

— Пойдите скажите вы им, Кучугурам, хватит. Пусть ворота отворяют.

А там уже — шлея под хвост! Шумят:

— А-а-а-а! Так и знали мы, что жених-то без денег!

Друзья называются, вместе на улицу ходят.

Ну, что тут делать? Денег-то у Феди осталось мало, я сама-то их считала, перед тем как ему ехать. Что делать? А народу-то страсть! Полная улица! Дядя Павел дает сто рублей, что подарить хотел нам, наверное, дочке своей младшей:

— Давай дуй через забор, к соседям, да чтоб никто не увидал, упаси господи… Да к сватам смотри подойди, а не к Феде, сунь денег… И смотри, чтобы никто не увидал!

Девчонка тут побежала, нам все видать, подходит бочком, бочком… По сторонам, смотрит, только деньги-то сватам, Кучугура-младший орет, блажной:

— Э-э-э! Так дело не пойдет!. Эт вам сродствия невесты денег сувают! Нас не проведешь! Мы — глазастые!

Я в слезы — что делать? Дядя Павел на улицу вышел, одного подзывает, говорит что-то. Тот глазами заводил, заводил… Открыли ворота.

Усватали. Повезли в сельсовет расписываться. Оттуда к церкви. На двух панских рессорных бричках, я после на таких и не ездила, — с колокольчиками, с гармошками. К церкви подъехали, поп на крылечко, крестом осенил, а Феде в нее идти нельзя. Из партии выгонят. Постояли перед входом, батюшка смеется, смотрит, повернулся и назад пошел. Только и сказал: