Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Оля, да чем это у вас так хорошо пахнет-то?

— Райскими яблочками, — отвечаю я им.

Отцвели они, яблочки те, только-только стали завязываться, поехали мы в Кобылинку за лесом, а то чуток похилилась наша хата с одного края. Поехали за лесом, привезли поздно, темно, под воскресенье, сбросили на землю да спать легли, завалились. Утром братья должны прийти, лес помочь перекидать. Вдруг под утро Федя как подскочит, говорит:

— Плохо мне, Оля.

— Чего тебе плохо, Федя?

— Мы, — говорит, — в лесу ничего не забыли?

— Нет, ничего.

Лег, лежит, молчит, не спит, чую. Опять встал, закурил, ходит по хате, а уже так развидняется, ушел куда-то, вернулся.

— Ты где был? — спрашиваю.

— Да не с дитями чего? Посмотрел, — говорит.

— Ну?

— Да нет, не с дитями…

Сидит на табуретке посереди хаты, руки под мышки засунул, качается, стали мы с ним за нашу жизнь говорить. Он начал. Сначала я его уложить хотела, он ни в какую. Сидит в центре хаты как помешанный, бормочет что-то. Я в слезы.

— Федя, что с тобой, может, за фельдшером послать?

— Не надо ничего, — говорит. — Не в теле мне плохо. Душа болит.

Стали мы с ним говорить про то, как жили, как будем жить… И все он говорит, а я как бы слушаю его. И не пойму: что такое? Почему мы как сказились оба. Я-то уже Мишей беременная была, спать-то не слишком спала… Он устал, но не спит! Все говорит про то, что жизнь хорошо прожили, шутка ли сказать, четырнадцать лет — и ни одной склоки, ни ссоры. Говорит, мол, Васе образование обязательно дать надо.

— Обязательно! — и вот так рукой делает.

Я слушаю, соглашаюсь во всем с ним, киваю, а сама думаю: какой-то у нас с ним плохой разговор. А он опять за старое.

— Гале, — говорит, — прививки сделать надо, а то чтобы, как у тебя, оспой побитое лицо не было.

Я соглашаюсь, киваю, он:

— Родится парень, назови Мишей.

Ну, я не перечу, да и спать-то уже хочу. Тут он и говорит:

— Эх, дом поднять на фундамент не успел!

Тогда я как зашумлю на него:

— Ты чего это отпеваешь себя, а?! Что случилось? — И ластиться к нему: — Федя, Федя, Федя…

Встали мы, тут и братья младшие его пришли, Кучугуры тут же… Пришли помогать нам. Разложили лес под навесом, частью просмолили, часть на доски пойдет, а пока отдельно, сушить. Ну, к полудню управились, сели обедать. Федя говорит:

— А где у нас водочка была?

Чудно мне, что он за водку вспомнил… В жизни не пил. Пошла в погреб, несу. Вот так вот из погреба поднимаюсь, а ноги меня не несут. Я толкаюсь, а на месте стою. Что такое?! Вылезла кое-как, смотрю, все в кучу вокруг стола сбились, стоят. И Кучугуры, и братья, и Федя мой там же… Братья его молодые вытянулись, как задеревенели. Я к ним иду, водку несу, а они на меня смо-о-о-отрят вот так, не мигают. Я оборачиваюсь, за плетнем почтальонша плачет, сука, ни одной весточки никогда доброй не принесла! И сейчас обхожу ее, боюсь. Стоит, плачет, на меня смотрит.

— Что такое? — шумлю. — С Ваней что-нибудь?

— На, — говорит и давится слезами своими погаными.

— Что «на», — шумлю я на нее, — что «на», сука ты! Ничего мне не надо. Иди отсюда, а то дрючком погоню!

Утерлась тут почтальонша, приосанилась, говорит:

— Война, Ольга, с Хитлером.

Сели мы за тот стол, сидим, молчим. Федя и говорит:

— Я, Оля, когда батю белые зарезали, так же вскочил и не в себе был… Вот так… — Сидит, помню, сжимает кулаки вот так, разжимает, сжимает, разжимает. — Ну что ж, — говорит, — пожили, Оля, пора и честь знать.

— Пора, — шепчу я одними губами.

А тут Шандыбиха как заголосила, соседка, бог глотку дуре дал так дал… Как заорала на всю улицу, нам и понятно, что и до нее почтальонша дошла. Повыходили тут все на улицу, на Народную. Кто с чем, воскресенье, под вечер уже. Кто с бутылкой, кто со стаканом, обнимаются, почему-то, помню, целуются, кто плачет, а кто и молчит. И не пьет никто. Все как бы замерзли изнутрей. Ну и через неделю Мишка недоношенный родился, а через месяц Федя ушел. И все. Только один раз и виделись, как я к нему на Узловую с золовкой ездила… Вот тебе и радостная часть жизни моей… Теперь… Теперь давай передохнем чуток…

— Передохнем, бабушка…

Корова-то наша отелилась, молока много, думаю, проживу. А писем от него никаких. Потом-таки пришло. Почитала я, почитала — и в слезы. Бегу к золовке своей. На шофера она выучилась, поболе меня разбиралась. Вот. Она мне и говорит: «Ты, дура, не реви, а лучше харчей ему отвези». И надоумила меня. Скоро пришло письмое второе, потом еще. Вот это, кажется. Всего-то их было пять. В нем он и пишет, что стоим на Узловой, возле Евсеево. А Узловая-то — рукой подать! Я опять к золовке, письмо ей показываю. Она говорит: «Ну что, Ольга, надо ехать». Я в слезы. «Куда, — говорю, — ехать?! У меня трое — мал мала меньше!» А Мишке тогда четыре месяца было, царица небесная спасла его, недоношен был. Отказалась. Говорю: «Куда ехать-то, куда?! А что со мной случится, кто присмотр над ними сделает?» Ну, ушла, иду к себе домой, реву, встречаю по дороге попа. Он говорит: «Ты что рыдаешь, неверная?» Он меня так обзывал, потому как мы невенчанные с Федей, а ребеночек был уже прижит. Федя его и раскулачивал… или как там…