Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Вареник двумя пальцами выхватил…

— Да-а-а! Выхватил, кричит: «Все, все, Оля, некогда! Выведи детей! Мы, значит, через Райцентр! На мостике стань, за водокачкой!» Ладно. Убежал. Я села, значит, реву. Вокруг все бегают, смотрю, тащат что-то длинное, на колесах, кричат: «Уходи, тетка, к чертовой матери! Мы здесь батарею ставить будем!» И прямо вот так около грубки зда-а-аровую пушку врывают, врывают! Я говорю: «Ребята, ешьте». Они так недоверчиво косятся, видят, что не им готовилось. Ну, я рассказала. Они говорят: «Да, их сейчас погружают и срочно на другую сторону фронта. Прорыв!». Эха-ха! Я все бросила — и бегом в Узловую, на станцию. Миру там — видимо-невидимо! И опять эти самолеты вверху летают, но уже не так нахально, а высоко-высоко. Их эти… зенитки? Ну, да, зенитки не подпускают. Как только он, значит, заходит вниз, чтобы бомбу бросить, а они как загырчат, загырчат! А он крыльями вправо, влево, вправо и бежать. Я тоже бегаю, спрашиваю, где часть такая-то, нолик уже не путаю, потому как на всю жизнь оставшуюся запомнила этот нолик. Не знаете Федю Майстренко? Какой там! Никто ничего не знает, не понимает, все куда-то несутся, все что-то тащат, пыль! Здесь же и цыгане. Всем табором. Они-то откуда?! Светопреставление. Потолкалась я, побегала по путям, побежала к вокзалу. Что-то мне в голову вступило. Может, думаю, объяснят через этот… колокол… Ну, да, через радио. Это оно сейчас такое маленькое — в карман влезет, а тогда на столбу этот колокол у нас вешали, а он возьми и упади. Тяжелый. Ладно.

Бегу, значит, чтоб по радио объявили. На втором этаже в вокзале стоит военный. С ружьем. Я, значит, с разбега как в него ударюсь головой! По ступенькам подниматься-то — ничего перед собой не видать! Он меня разворачивает и как шуганет вниз по лестнице. Без разговоров. Без «здравствуй и прощай». Выкатилась, значит, я на улицу — ничего понять не могу. Куда? Что? Почему? Ну, ладно, думаю, наверно, так надо. Побежала опять к путям. Бегаю, спрашиваю: «В Райцентр?» Нет. «В Райцентр?» Нет. Говорят: «Беги, тетка, вон на те пути, там грузится часть, которая в Райцентр». Я к ним. Точно, в нашу сторону. Думаю, может, это часть моего Феди? Нет. Другая. Ладно! Слава богу, хоть нашла! Теперь от меня не отобьешься! Прошу одного, прошу другого — ни в какую! У них, значит, техника какая-то. «Нельзя, — говорят, — подсудное дело». Упросила-таки! У меня же табак! Я его никому не даю, потому как выменяла на мех! Табак-то был тогда дорогой. Говорила уже? Что дорогой, говорила? А как же не говорить, если он был по сту рублей стакан.

Ладно. Взял меня солдатик, чем-то на Федю похожий. Такой же длинноносый, чернобровый. Видит, что я уже убилась с горя. Взял. Я ему всыпала полкармана табаку в благодарность. Много или мало? Конечно, много, милый ты мой! Ты карман-то армейский видел? Ты еще не служил? Ну, послужишь — узнаешь. Посмотришь. Большой, конечно. Туда с полкило табаку, думаю, уместится. Поехала.

Скоро тут и ночь. Едем-едем-едем-едем, я сижу под брезентом, как сурок. Молчу. То едем, то стоим. Подолгу стоим. Эти сменились, ушел тот солдатик, который меня сажал. Я ни у кого ничего не спрашиваю, боюсь, ссадят по дороге или арестуют, что тогда? Еду-то незаконно! Стало развидняться. Я так из-под брезента поглядываю: может, думаю, угадаю свой степ. Смотрела-смотрела и заснула. Проснулась оттого, что стоим. Смотрю, кукушку тащат мимо нас, потом цепляют сзади. Значит, обратно? Я пока из-под своего брезента до земли добралась, он уже и набрал ходу. Как сиганула — так хрусть в ноге, подвернула. Бо-о-ольно! Света белого не вижу. Опять, значит, реву, не пойму, что у меня под носом громыхает. Открываю глаза, а это состав. Встречный. На полном ходу. Перед самым носом моим. Прошел, я сижу согнувшись. Идет старик, обходчик, и ну давай меня матом крыть. И в хвост и в гриву. Куда, мол, прыгала?! Ведь тебя чуть не зарезало встречным. Вот какие дела! Так что и ногу вовремя подвернула, потому как если бы не упала сразу от боли — почитай, была бы как сорок лет на том свете.

Дед оказался знающий. Вправил мне ногу, и так ловко, что я тут же забыла про нее. Сидим с ним на пустом разъезде, поезда разошлись, никого вокруг нет. Молчим. Помолчали, я встала, помню, стряхнулась, спросила, где грунтовая дорога, и пошла. Дед мне в спину и говорит: «Ты, чай, етеринская будешь?» Я говорю: «Нет». «Жаль, — говорит. — Бабка у меня етеринская была». И молчит, смотрит. А я на него. «Ну и что, говорю?» Он говорит: «У етеринских завсегда такие тонкие лодыжки. Вот вправляешь, а оно любо-дорого смотреть».