Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Почему это запомнилось, не знаю… Уже и лица того деда не помню, а вот то, что у етеринских тонкие лодыжки, на всю жизнь запало. Ладно. Насыпала я и тому деду табаку, хоть он и не просил. И пошла на грунтовку. Долго просилась. Не берут. Здесь разговор один: «Самогон, тетка, есть?» Нет? Уезжают, и все тут. А уж те, которые взяли, согласились за просто так. Но я им табаку всыпала все равно. Словно у меня предчувствие было, что Федю больше не увижу. Весь табак раздала. Потом, когда приехала домой, я в хату вскочила, сейчас грубку растопила, нагрела им картошки, сбегала к соседке, на которую корову с телком оставляла, взяла, значит, молока им в дорогу. Они не ждали, что я им такой пир устрою! Они у меня сонные в машину садились! С табаком, с молоком и наеденные по горло. Ладно. Уехали.

Я к попу за детьми. А соседке, Шандыбихе, нет да и сказать бы, что случилось! Ведь и знала! А вот не сказала! Перемолчала, кацапка. Прибегаю к попу. Он около церкви жил. На площади. Выбегаю вот так на площадь, а на месте поповского флигелька зда-а-аровая яма. Нет этого флигелька. Куда я детей своих отводила! Прямым попаданием бомба и дом, и все постройки поповские разнесла. Веришь? Как стала — и с места сойти не могу.

Стою онемевшая, только головой качаю: вот так съездила! И в голове ничего, ни-че-го! Сто-о-о-ою как дурочка. Смотрю на церковь, на заколоченные двери ее, на яму возле, рядом, и говорю сама себе: «За что; господи, за что? И неужели, господи, всех троих?!» А яма, веришь, в три человеческих роста. Так что если и в погребе сидели — все равно живыми не остались. Может, только если Васька, думаю, не усидел дома. Он шаловливый был, чуть что — из дому убегал. Для него война игрой была. Может, думаю, он живой. Потому как вижу — ни Галя, ни Миша живыми не остались. Стою и прошу: «Господи, оставь мне хоть одного от Феди, оставь кого угодно, только чтоб живым!» А теперь вот иногда думаю: может, он тогда услышал и оставил, а? Да ладно, смеюсь я, смеюсь!

Простояла вот так не помню сколько, чувствую, кто-то трясет меня за руку. Стою, не оборачиваюсь, не понимаю еще, что это меня дергают. Потом вижу: вот так на земле впереди меня тень, а рядом еще одна, маленькая. И здесь меня словно прорвало в слухе. «Мама, мама», — слышу. И плач детский. Поворачиваюсь, а это Галинка моя стоит, слезы размазала и плачет. Напужалась, что я не отвечаю. Я ее на руки — и целовать! Как и она, вся перемазалась грязью, кричу: «Что такое? Где все?» «Живы, живы, все живы. Только дедушки Степана нет». А я не понимаю, какого Степана. Кричу: «Какой Степан, какой Степан?» Говорит: «Так это тот дедушка, которому ты нас отдала». Это она про попа. Батюшку нашего так звали. Степан. А я откуда знала, что он с таким именем? Это он до раскулачивания был отец Степан. Или как там правильно?

— До экспроприации.

— Вот-вот. До проприации. Словом, сели мы с ней на земле, и обе плачем. Одна от страха, другая на радостях.

А что, значит, получилось? Золовка в этот же день приехала обратно, и ей что-то в голову вступило забрать детей к себе. Не любила она попа. Поэтому и забрала. А оно видишь, как получилось! Утром бомбили элеватор. Он летел обратно через город. Они-то разворачивались над самым центром, потому как и элеватор, и пекарня, и маслозавод — все в стороне чуток. Ну, вот. Он летел над площадью, а на ней райисполком стоял, раньше дом барский был. Наш пан там жил. Ну, это же самое высокое здание в Райцентре. Зачем ему церковь? Она ему не нужна! Он и бросил в райисполком! А дом-то батюшки и стоял как раз между церковью и райисполкомом. И прямым попаданием в отца Степана, царство ему небесное. Так эта яма долго после войны стояла, все никак не могли зарыть. Васька там все по ней бегал, пока руку не сломал. Здоровый, а дурак дураком был твой отец. Не знал, что мог бы остаться в этой яме, если б не золовка.

А она в тот же год и погибла геройски. Ехала на машине, здесь уже большая битва началась на Узловой. А главное, это ты уже знаешь из книжек, под Евсеево было… Земля горела, говорили, железо плавилось. Вот. А войска через нас, через Райцентр, шли. Один раз всю ночь танки гырчали, без света, друг за дружкой. Так один с дороги сбился и вперся в огороды к Чугуихе. Она так перепугалась, что залезла в погреб в кадушку с квашеной капустой. И крышкой накрылась. Ну, ладно.

Значит, битва уже была… А можно и по штемпелям посмотреть. Вася недавно смотрел. Последнее письмо пришло от Феди за десять дней до начала. «Оля, — пишет он, — Оля, скоро будет очень большое сражение, писать нам запрещено про это, но ты знай, что мы не отдадим ни метра земли! Приказано стоять насмерть, потому как за мной мой Райцентр, мои дети и ты…» И приписано: «…мой мостик, за водокачкой…»