Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Ну, ба… Кончай… Рассказывай. Слышь? Не надо.

— Сичас, Федя, сичас… Вот. Так, значит, я о чем?

— Мостик, за…

— Нет, я же про то, что… Сичас… Вот. В этом же письме он пишет, что не удалось проскочить через Райцентр, не удалось на детей взглянуть. Мост через реку разбомбили, и их завернули назад, в Евсеево. Там он и погиб, может, где-нибудь возле того места, где я вареники разогревала. На грубке. Ладно.

Так я про золовку… Она ведь геройски погибла. Везла хлеб от нас, а уже вовсю шла битва… И в ее машину попал снаряд, такой… Горит который… Ну, пособи, Федя!

— Зажигательный.

— Ну, вот! Загорелась машина. Она ее стала тушить и сгорела. Хлеб спасла, а сама умерла. В госпитале, от ожогов. Золовка — огонь девка. Так и сгорела. Огнем в огне. А после нее и Федя мой…

— Значит, меня его именем назвали?

— А то ты не знал…

— Да как-то… Значения не придавал.

— Придавай.

— Ну, и как? Похож я на него?

— Не слишком, Федя… Дед громкий был, резкий. Крепко жизнь строил, отчаянно защищал. А ты смирный, сидишь вот в креслах битый час — не шелохнешься. Нет, не похож.

— А кто назвал меня?

— Как кто? Я. Когда мать твоя затяжелела, я Васе и говорю: называть твово первенца буду я. Если девочка — назову по имени золовки, если мальчик — по имени деда его… Федей назову. Ну, ладно, спать надоть ложиться. Поздно уже…

— Ничего не поздно. Расскажи еще.

— Хватит, хватит. Ночь на дворе. Темно.

— Да нет, ба… Рано еще… Еще киношку по телевизору будут показывать.

— Ну, вот и пойду я… Развспоминалась здесь с тобой. Расскажи да расскажи! Теперь будет всю ночь сниться. У меня всегда так. Если что вечером говорю — потом всю ночь снится. И уж потом во сне не могу понять: то ли рассказываю, то ли опять в кузове на Узловую еду… Ладно, пойду я…

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Федя. Письма-то убери.

— Пусть лежат. Я почитаю еще…

На рассвете, когда громадная птица снялась с кургана, на котором провела под дождем всю ночь и много ночей до этой ночи, и стала мах за махом, со свистом и клекотом прорезать молочное марево; на рассвете, когда в глубине лесопосадки, в чащобе, между корневищами клена, в темноте сухой норы, волчица приоткрыла закисшие глаза и зарычала в который раз за эти мучительные дни, зарычала от беспомощности и слабости, с ненавистью глядя на расквашенный до кишок дробью бок, и стала лизать его в который раз остервенело, рыча и отталкивая выводок волчат; на рассвете, когда пробуждалась степь и поднимались травы после ночной спячки, распускались цветы после дождливых холодов, когда воздух, земля, небеса напоенно и тяжело вздохнули оттого, что дождь наконец кончился и над перепаханной стерней поплыли туманы, — издалека, словно из другой жизни, послышались странные для этих трав, туманов и небес звуки. Скрипящие, стукающие, клокочущие, выворачивающие душу. По железной дороге в кабине одного из двух сцепленных задами друг к дружке тепловозов в гору ехал человек. Пристально глядел вперед, сидел в удобном кресле, возле пульта управления, на котором лежала покойно его правая рука. Сидел в ревущей громадине, одним легким движением ручки коллектора решал судьбу восьмидесяти пульманов, цистерн с нефтью, керосином, вагонов с лесом и углем.

Железная дорога перед глазами машиниста и его помощника, сидящего рядом, скучающего, насвистывающего бесконечную, одну и ту же за рейс мелодию, рассекла напополам степь, с густой лесопосадкой по обе стороны, с цветущим подсолнухом с одной стороны и перепаханными озимыми с другой. Железная дорога в этой бескрайней степи была единственной артерией, по которой вкачивались сюда соль, спички, трактора и машины, комбайны и теперь уже станки, экскаваторы, грузовики, аппаратура и люди для расширяющего свои владения в пятидесяти километрах отсюда цементного завода. Железная дорога в этой степи была единственной ниточкой связи с внешним, где-то существующим миром. Дорога была частью этой степи, частью особенной, не похожей ни на что. Такой же частью этой степи стал цементный завод, трубы которого были видны отсюда в ясную погоду. И дым от этих труб, белый, молочный, тянулся красивыми луговыми полосами — куда подуют ветры. Дым, от которого, ближе к Райцентру, першило в глотке, от которого с непривычки кружилась голова, а все вокруг покрывалось блестящим серебристым налетом.

В лесопосадке, задуманной человеком как снегозаграждение, вдоль железной дороги селились разнообразные птицы, рыли норы лисы и волки и даже росли грибы. Люди засадили ее смородиной, тутовником, южнее — грецким орехом и приезжали ближе к осени собирать. А зимой здесь охотились.