Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Не могу, Оля, я их курочить, не могу! И понимаю, что надо, против всего они пошли, а рука не поднимается. Ладно.

— Ну что, — я ему говорю. — Уходи, не пропадем, Федя! Уходи, раз такое дело!

— Не так-то просто теперь уйти, — говорит. — Теперь, пока дело не замнется, уходить нельзя.

Однажды приходит, спрашивает:

— Оля, ко мне никто не приходил?

— Нет, — говорю, — никто не приходил.

— Ты, — говорит, — если кто придет, скажи, за сеном в Кобылинку поехал. Дня через три-четыре буду. Запомнила, что говорить?

— Запомнила, — отвечаю.

Он Васю поцеловал, меня, на коня — и поскакал. Куда — сама не знаю. Приходят так к вечеру трое в тот же день. Один в шляпе, вежливый.

— Здесь такой-то живет?

— Здесь. Проходите.

— Спасибо, — проходят. — А где он?

— За сеном уехал.

— Ну, мы его подождем.

— На три дня уехал.

— Ничего, — смеется который в шляпе, — мы и всю жизнь могем ждать. Нам главное, чтобы оно дождаться.

Ну, я и смекнула, что дело плохо. Бегу к дядьям. Говорю, мол, так и так:

— Федя назад ехать будет, вы его у себя оставьте.

И — назад. Как-то приходит двоюродная сестра моя, дочка дяди Павла, говорит:

— Ты гребешок просила? На, дарю.

А эти-то трое сидят в хате рядом, смотрят на тот гребешок, им-то невдомек, что мне его Федя купил. Значит, он у дядьев. Ну, я Васю с ними оставляю и задами, задами — к дядьям. Прихожу, сидит, смеется.

— Ну вот, то я ловил ворье всякое, — говорит. — А теперь меня ловят. Ничего не бойся, — говорит. — Я был на Узловой у кого надо, все уладилось.

— Так пошли домой, — говорю.

— Боже упаси, — говорит. — Они теперь злые — это раз, они не знают, где и что я был, — это два. А потом, — смеется, — мне тут нравится! — И показывает вокруг.

А у дяди пятистенок был красавец. Стали говорить за дом, тогда, помню, и решили покупать. Уехали тогда те трое, да и пронесло лихо. Ушел он с работы своей, взяли мы ссуду, Федя устроился на мельницу, стал получать на себя пуд муки и на нас с Васенькой — пуд. В Поволжье был голод, а мы вдруг зажили. На той квартирке. Федя получал отходы на мельнице, есть чем кормить — купили поросенка. Выкормили, зарезали — купили корову. Нюрку, ту самую… Взялись за хозяйство.

— В шесть рук, — смеялся Федя, показывая на Васю, который во всем помогал, бегал, под ногами вертелся, только мешал.

Как-то приходит дядька Павел, старый, больной был, говорит:

— Ладно, Ваня небось не вернется, так и станет военным, а три червонца у меня лежат, на кой черт они мне. Давайте купим дом, а если Ваня вернется, вы и ему часть от того дома отдадите. Сколько можно побираться по чужим хатам? Пойдемте, я справный дом присмотрел.

Пошли. Выходим на улицу Народную, вот теперь где живу, стоит он… Ну, я как увидала, так и поняла, здесь мне жить, здесь умирать. А деньжат-то все одно не хватает! Нет! Куда там! Такой домина, да участок семнадцать соток! Как-то ночью просыпаюсь, кто-то ворчит, смотрю, Федя ходит по хате, считает что-то, на бумажку пишет. Говорит вот так сам себе: это продать, то продать… И на бумажку пишет.

— Эх, опять не хватает!

Ну, а тут и хозяин нас стал выкуривать: мол, корову завели, свиней, так не договаривались, уходите или платите больше.

— Ну что, — говорит Федя, — покупаем хату?

— Покупаем, — говорю.

— Разденемся догола, — говорит. — Опять нищими будем.

— Разденемся, — я ему говорю, — да нам есть что показать.

Он меня на руки подхватил и ну целовать.

— Ладно, — говорит, — ружье продам, шинель продам, сапоги новые продам…

Замешкался, я вступаю:

— Костюм, что венчались, продам, одеяла теплые продам, ботинки со шнурками, что под щиколотку, — продам!

Он вот так на меня смотрит, тихо говорит:

— Вот оно — сокровище мое, а укрываться чем будем?

— А то я не укрою тебя и не согрею, — говорю я ему, смеюсь.

Он и говорит тихо мне:

— Вот, Оля, запомни. Это и есть — счастье.

Продали все. Веришь, заголились так, что в хату ту нашу вошли, а по ней мыши шр-р-р, шр-р-р. Ну, тут нашей Стрелке раздолье! Быстро шороху навела, переловила всех. Большая мастерица была по мышам, лучше любого кота ловила.

Дом из трех комнат состоял, в одной жить стали, в две другие пустили квартирантов. Две монашки одеяла стегали. За первый месяц состегали по одеялу, за квартиру расплатились на полгода вперед, мы и духом воспрянули.

Я тут же посадила квочку, цыплят, пока лето, вывела, к зиме куры подниматься стали. Купила на базаре поросенка, принесла, а он крученый. Из мешка выпустила его во дворе, а он крутится на месте. Черт его увидит там на базаре, в мешке… Я его обратно на базар, продала, пока Федя не видал, а то смеяться будет, купила другого — назад, так он про того поросенка и не знал. Вырос у нас к декабрю кабан по пояс, зарезали — двух бычков купили. Ну, и зажили чуть-чуть. Тут тебе и корова, и быки. Лошадь через год купили. Хорошая лошадь была у нас! Родила я ему Галю, усадьба теперь у нас большая — семнадцать соток, картошки до ста ведер нарывали. Перешел Федя работать на консервный завод, варил томаты, делал цукаты из тыквы. Стал получать деньгами хорошо, стахановцем стал, работал много, не бегал от работы, а когда он от нее бегал-то? Совсем повеселело… Зажили. Стал мне Вася помогать. Большой уже — двенадцать лет скоро. Вася Галю нянчит, я как барыня по двору хожу, всего у меня много, вишню посадили, яблони посадили, варенье варим, огурцы солим. Тут и купил Федя малюсеньких таких яблочек — китайских, говорили. А еще называют их райскими яблочками. Купил, посадил, но не прижились они — померзли. Он опять чуть ли не к самому Мичурину поехал, опять привез, опять посадил, в другой раз они померзли. Он по третьему разу их посадил, прижились. И вот так вокруг всего дома — цветет китайка — яблочко райское! Дух — никто мимо пройти не может. Чуть что — останавливаются, шумят через ворота: