Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

И вот таким был всегда. Если видит, что не его правда, так и убить может, только чтобы на своем поставить. Хоть ты ему говори, хоть не говори. Да. Пошла я на разговор с ним. Захожу, сидит. Говорю ему, мол, Миша, если не отдашь полюбовно, ведь судиться будем.

— Будем, — говорит,

— Да я ведь не хочу судиться, — говорю я ему.

— Так и я не хочу, — говорит он.

— Сделай тогда справедливо, Миша, — говорю я ему.

— Нет, Оля, не могу! Неправильно это! Я столько работал, а ты заберешь одну треть. А потом, получается, и Ваня еще половину заберет?

— Ну, а как же, — уже громче повышаю я голос. — Ведь не один ты работал?

— Один я и работал! — говорит.

— Так будь ты проклят с этой своей третьей частью! А только деньги-то у меня есть, но ты их не получишь.

Он-то значения тем словам моим не придал. Повернулась я, выбежала. Бегу к Феде. А он смеется, говорит, да я знал, что Мишка ничего не даст. По нему сразу видать, что денежки его любят, им в его кармане лежать нравится, и ему с ними хорошо, любо. Ну, я-то еще живу в доме у них. Опять разговор, слово за слово, а Настя тут же, подзуживает. Мол, пусть идет, пусть идет. Тут и случился с ним припадок. Он как закричит на Настю да за топор, а потом побелел, на пол, трясется весь. Ну, я-то уже знала, что к чему. Ножик ему в зубы, голову на колени положила. Отпустило его, Настя на печку забилась, ни живая ни мертвая, в первый раз такое видела. Встала я, уложила его на постель, пошла. Ну, говорю, наверное, не жизня мне в этом доме. Был мой флигелек, а здесь не видать счастья. Что ж, говорю, пойду в другом доме искать, чего здесь не нашла.

Повернулась — на улицу, корове сена клок кинула, та смотрит на меня… Коровы все понимают. Собаки, лошади, быки и коровы человеку даны, чтобы жить тошно не было. Потому и понятие им дано, поговорить когда, словцом перекинуться… Вся остальная тварь дурная, без соображения. Ее и резать не жалко. А вот корову, собаку да лошадь всегда жалко. Я своих всех помню. И по глазам всех узнаю, хоть и сейчас… Вот, к примеру, с кем попервой на том свете встретиться желала бы, так это с Нюркой, коровой, что нас от голода в войну спасала.

Ладно. Зашла к Дуське, тогда Дуська, корова черная, как смоль была.

— Ну что, Дуся, ухожу я… Нет мне жизни в этом доме, пойду искать в другой…

Кивает она головой: иди-иди, иди, Оля.

— Да мне же жалко-то расставаться, Дуся, с тобой…

— Ну, а что поделаешь, Оля, — кивает мне она, — что поделаешь?

Захожу к быкам, попрощалась, воды им полную колоду налила, они попили, морды повернули, не шелохаются, смо-о-отрят, все понимают!

— Кто же за вами-то ходить будет, кто чистить вас будет, поить да кормить… Милые вы мои!

Молчат. Смотрят. Понимают долю свою. Знают, что Настя-то не любая до скотины, а что делать-то им? Позавязала я им по ленточке на рога. А Дусе целые две, да еще и вплела в холку. Повернулась и пошла. А Настя на крыльце стоит, смотрит, значится, чтобы я чего не украла, может, он, Мишка, послал… Дура баба, что с нее взять. Да и жалко ее. Мишка-то в войну помер, а она после него вон до сих пор одна живет. Да и без детей. Дети нелюбые особливо, в Мишку, только вот если первая — Марья.

Вышла я, калиточку притворила, перекрестилась, плюнула на три стороны, как бабушка учила, и пошла к дяде Павлу.

Прихожу, говорю:

— Дядя, пора ножны, что батя оставил, распаивать!

— А и то правда, — говорит.

Полез куда-то на полати, достал, распаял. В ножнах пять золотых десяток, серьги и кольца. Все золотом.

— На, — протягивает дядя Павел, смеется. — Твое да Ванино. Он и ему ничего не отдаст. Бери половину, а половину я Ване оставлю. Смотри только, чтобы Мишка не узнал. Убьет. И тебя, и меня.

Взяла я кольца, серьги и две десятки золотых, остальное он спрятал. Пошла к Феде показать. Показываю.

— Вот, Федя, мое приданое.

Он говорит:

— Сватать тебя буду от дяди Павла.

— Хорошо, — говорю.

На том и порешили. Иду к дяде Павлу: так, мол, и так, от вас свататься буду.

— Хорошо, — говорит, — сватайся от нас.

Мишка узнал про то, что не от него свататься буду, понял, что слава по Райцентру за ним пойдет, приходит к дяде Павлу, говорит:

— Дам я ее часть, пусть только вернется.

— А я сама не пойду, — отвечаю.

— Ну как хочешь, а я сейчас твое приданое тебе привезу.

Ушел. А я чую, что он придумал что-то поганое. На следующий день сидим у дяди, подходит арба, впряженная быками, в арбе сидит Мишка, достает куль пера, смотрю на перину да на подушки, одеяло коневое и теплое, верблюжье, кофту с юбкой, малы оказались, двоюродным сестрам отдала, гардины в сеточку, ботинки на шнуровке вот аж сюда, под лодыжку. Вносит, на пол бросает, говорит: