Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

И они заговорщически засмеялись.

Они сидят на завалинке около дома Сычихи. Опускается солнце, пора поливать огороды.

Сычиха — маленькая, сухая, лет под семьдесят старуха, с лицом кирпичного цвета и морщинами вокруг рта. Агриппина, попросту Гриппа, — толстая, дебелая, с тяжелым дыханием и опухшими ногами. Фамилия Гриппы — Краснова, и ей она подходит: когда поет, то краснеет и закрывает глаза. Сычиха, по паспорту Прасковья Сыч, не поет. Сидит на завалинке, поджав под себя кривоватые ноги, слушает Гриппу, молчит. Сычиха в последнее время возненавидела молодоженов, что купили по соседству дом. Возненавидела тайно, и об этом не знает никто. Даже Гриппа, сетующая на базарные цены, на мышей, что не дают ей ночами спать.

Началось с того, что весной собака молодых разрыла под забором Сычихи яму. Она сказала им, молодоженам, но они ничего не сделали: стал таять снег, вода через яму пошла на огород Сычихи и затопила его. Прасковья Сыч перемолчала, но злобу затаила: так она устроена, не может забыть ни одной обиды.

Вот сейчас сидит и думает, что и раньше семья молодых вызывала у нее смутную тревогу, но такого паскудства не ожидала…

Гриппа по-прежнему рассказывает о ценах на базаре, о донимающих ее мышах. Сычиха косо поглядывает на калитку молодых, свежевыкрашенную, с новым желтым цветком наверху. Она ждет, когда молодые выйдут. Они куда-то собираются. Днем Сычиха подглядывала сквозь щель в заборе, а молодая мылась. Она и щель эту специально проделала — следить за соседями, чтобы они еще чего не выкинули. Днем она принесла табуретку и смотрела, держась за штакетник, на молодую. А та вытирала живот, и у нее тряслись полные белые груди. Потом пришел он, кучерявый и весь в веснушках. Молодые сели обедать, и Сычихе тоже захотелось есть: побежала в кухню, наскоро, давясь, попихала в рот чего попадя — и опять к забору.

Соседи смеялись. Дима, их сын, что-то лопотал, а они смотрели на него и смеялись. Сычиха возненавидела их за этот смех еще больше, возненавидела до звона в ушах. Глаза ее мигали, узились, морщины бежали по лицу. Она сидела, прижавшись к забору до тех пор, пока Гриппа не позвала ее с улицы. Уже вечерело и пора было посидеть, обсудить случившееся, за день.

Теперь Гриппа рассказывает о сыне, о том, что он пишет, но Сычиха знает: все это неправда, на самом деле, как говорит почтальонша Шура: «Сын пишет один раз в год или ни разу в пять лет». Вся улица знает, что сыну Гриппы за пятьдесят, что он сидел по тюрьмам за воровство много раз, но теперь вроде остепенился, где-то на Севере нашел жену и живет там.

Сычиха и этому не верит, что Иван, мог перестать воровать. Она его хорошо помнит и скорее поверит в то, что его посадили пожизненно. Россказни все это, мол, женился, жена красавица, двое детей! Россказни… Надоело слушать Гриппу до чертиков, но больше с ней никто не разговаривает, разве что почтальонша Шура.

Гриппу в районе знают все. Когда она болеет — а болеет в последнее время часто, — со всех улиц к ней слетаются старухи, несут медку и трав, настойки и разносолы. К Сычихе не заходит никто — только одна Гриппа. Осенью Гриппа пускает к себе двух девочек из медучилища, берет с них по десять рублей в месяц, и целый год около ее калитки вертятся ребята на мотоциклах.

Тридцать рублей для Гриппы — половина пенсии за мужа, умершего намного раньше, чем у Сычихи. У Прасковьи муж умер год назад, но денег за него она не получает. Они разошлись за два года до его смерти, и она ненавидит его за то, что прожила с ним всю жизнь, а деньги получает другая.

Мужнина вдова живет здесь же, в Райцентре, на соседней улице, и боится встречаться с Сычихой — всегда переходит на другую сторону, когда видит ее.

Гриппа перехватила руки на большом животе, обтерла рот уголком платка и начала говорить про мышей и цены по второму разу. Сычиха вспоминает, как молодая стояла в корыте, вытирала голову и вдруг покачнулась, выбросила из корыта на землю ногу и вскрикнула: «А-а-ах!» — как дитя, тоненьким голоском.

— Вот они пошли! Гля! Гля! — шепчет скорее себе, чем Гриппе, Сычиха.

Гриппа смотрит на молодых, на мальчика, которого они ведут между собой, на нее — белую и тугую, на него — крепкого и кучерявого. Молодые уходят, огибают лужи, поднимают ребенка за руки, переносят через грязь, и молодая то и дело поправляет на спине платье.

— Хорошие ребята, — вздыхает Гриппа, — и мальчик у них хороший, кроткий, востроглазый.

— Дура ты, Грипка! — вырывается у Сычихи.