Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Что он тебе, мой огород? — ответила Сычиха. — Стоит, водой напоенный.

В тот раз, когда вода залила огород, Василий сам с лопатой спускал воду и зарывал яму, но выпороть собаку по требованию Сычихи отказался.

— У меня ребенок, — сказал он, — я не могу, чтобы он видел, как я ее буду бить. Да и не поймет она за что.

Сычиха ходит из комнаты в комнату, разглядывает чирики на ногах и трогает в задумчивости запыленные вещи. Она накручивает на палец концы распущенных волос и смотрит на свое отражение в зеркале. Она смотрит на себя и думает о мальчике Дмитрии, которого они вели сегодня за руки. Вспоминается свое. У нее, Сычихи, детей не было. До войны родить не успела, потом муж ушел на фронт, и она ждала его целых три года — муж вернулся досрочно, контуженый, и детей у них не получилось. Она так сильно хотела ребенка, что стала ходить в церковь молиться и молилась до тошноты, до головокружения.

После войны топили кизяками, и в церкви стоял дым. Она месяцами на коленях среди дыма била и била поклоны, но ребенка не было. Тогда она решила, что виной тому муж, и не простила ему. Рыдала по ночам, а днем зацеловывала на улице чужих детей. Прошло время, и она состарилась. А когда поняла, что ждать больше нечего, выгнала его. Выгнала некрасиво, на всю улицу посылая в мать-перемать, выбрасывая его вещи через забор.

Муж был человек тихий. Пошел к своей сестре, пожил-побыл у нее, потом притулился к одной вдове, и почти в пятьдесят лет родила она от него девочку. Когда вдова забеременела — Сычиха много дней не выходила на улицу. Все ходила по хате с распущенными волосами, трогала образа осторожными руками и смотрела на себя в зеркало. Потом легла лицом к стенке и не вставала больше.

Выходила ее Гриппа. Выходила не столько травами и растениями, сколько разговорами. Она говорила, заставляя Сычиху отвечать, поддакивать, давать советы, злиться на нее и даже ругаться, но здесь и закончилась Прасковья Сыч. Засохла она и стала Сычихой. Зло поселилось в ней. Она не могла смотреть людям в глаза, подолгу не выходила за ворота — только в магазин за необходимым, а то и оставалась голодной, пока Гриппа не спохватится и не принесет ей продуктов. Она перестала разговаривать с людьми, кроме Гриппы и почтальонши Шуры. Бывало, спросят у нее что-нибудь в магазине — пройдет мимо, будто не слышит, а если настоят и заставят поднять голову, глянет из-под платка холодным, как лезвие, взглядом и уйдет молча. Только стоят все и покашливают…

Она стала уходить в степь, шла, разговаривала сама с собой, кричала на кого-то, пела, ругалась с кем-то, плакала. Ночевала там же на хуторах в заброшенных хатках, а дня через три-четыре приходила вся истасканная, в соломе, грязи, опилках, но со спокойным лицом. Поговаривали на Народной: мол, стала Сычиха ворожить.

И только Гриппа, пухлотелая добрая Гриппа, приходит к ней и часами рассказывает новости, беззлобно подтрунивая над людьми, смотрит на Сычиху большими выпуклыми глазами и не понимает, что она одна-единственная, через кого злоба Сычихи проходит, как вода через сито.

Только-только вроде утряслось у Прасковьи — бывший муж умер. Пенсию отдали вдове и ее ребенку, перед смертью он с Сычихой развелся, тоже через суд, со скандалами, ославились они на весь Райцентр. Муж зарегистрировался с новой женой да и помер, не сдюжил, видать, тихоня… Поднялась следующая волна ненависти, меньшая, но опять — поднялась. Он умер, а Сычиха осталась жить, и ребенок, которого она не родила, был отмщен его смертью. Но эта, эта… Сычиха ненавидела соперницу. Вдову. Однажды она встретилась с вдовой на улице. Была зима, вечер, почти ночь. Они вышли навстречу друг другу из-за угла. Вдова растерялась и стала пятиться к забору, а Сычиха вся подобралась и, издав звериный рык, толкнула ее в грудь обеими руками, да так сильно, что та ударилась о забор и упала в сугроб. Сычиха еще что-то прокричала ей, сжимая кулаки, сама не помнила что. И, поправив платок, ушла.

Теперь ничего не остается делать, как сидеть вечерами на завалинке, слушать Гриппу, лузгать семечки и ненавидеть всех вообще. Но ненавидеть всех легче — это не донимает так, как ненависть к одному.

И вот теперь эти купили дом около Сычихи! По ночам она выходит на крыльцо, слушает, как плачет ребенок, как молодая баюкает его, как знойными летними ночами молодые ласкают, любят друг друга. И новая волна ненависти поднимается против них. Она не может смотреть в сторону их дома, не может слышать их голосов, а им, как назло, хорошеет день ото дня, им хватает всего вдосталь: Василий хорошо зарабатывает, ребенок не болеет…