Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Ребенок не болеет, — шепчет Сычиха, узит глаза и смотрит в окно, которое выходит в сторону их дома. — Ребенок не болеет… — Она смотрит на образа, смотрит на лик нарисованного бога, который предал ее, не помог, оставил ее. Она смотрит ему в глаза и отводит свои. — Ребенок не болеет…

Она подходит к зеркалу и смотрит на себя, закручивая на палец распущенные волосы.

— Не болеет.

Долго разглядывает свои морщины и вдруг оскаливает рот. «Зубы еще целы, — думает она, — у Грипки повыпадали, а у меня целы». И опять закручивает на палец волосы, жует морщинистыми губами и вспоминает белые груди молодой: молодая вытирает живот, а груди трясутся. Сычиха силится вспомнить свою грудь, свое тело, свой живот, она желает увидеть в себе ту молодую Прасковью, Проську, смотрит себе в глаза и не видит в них ничего, кроме злости.

— Не болеет, — шепчет она, и морщины бегут от губ по щекам и к носу.

Через несколько дней Гриппа приходит к Сычихе. Сычиха румяная и помолодевшая, жарит картошку с луком.

— Ну вот, как раз к обеду приспела, — говорит она, не оборачиваясь.

— Слышала? — сообщает Гриппа. — Мальчика ихнева, Дмитрия, в больницу свезли.

— Да что ты?! — не поднимает над сковородкой глаз Сычиха.

— Сегодня ночью приехала «скорая» и свезла. Кричал мальчишечка: «Головка болит, головка болит!»

— А они что?

— Кто?

— Ну, эти, отец и мать?

— Я не знаю.

— А врачи?

— Не знаю ничего. Приехали, забрали, и все…

— Картошку будешь?

— Да я уж позавтракала.

Сычиха ставит на стол две тарелки, кладет деревянные ложки, режет хлеб.

— Когда увезли, ночью? — опять спрашивает она.

— Под утро ко мне Шурка прибежала, говорит, увезли.

— Сильно кричал? — с силой режет хлеб Сычиха.

— Кричал, ага: «Головка болит, головка болит…»

— А что это я не слыхала? — удивляется она и убирает нож. — Садись к столу.

Они садятся и начинают есть.

— Я, наверное, крепко спала. Я в последнее время крепко сплю.

— А чего свет по ночам жгешь? — спрашивает Гриппа.

— Сама жгу, сама и денежки плачу.

— Раньше вон не пила, не ела, впотьмах сидела…

— Раньше… Раньше и мужик мой живой был. А теперь нет его. Бог прибрал. Чайку? — спрашивает Сычиха, разглядывая рисунок на клеенке стола. — Попьешь чайку-то?

— Попью, когда угощаешь. — Гриппа подбивает рукой платок и смотрит во двор через закрытую марлей дверь. — Застудила небось. Таскают где ни попадя, по сквознякам… Сквозняки для ребенка страшнее всего. Чуть где что — сразу кашель, сопли. А почему? Потому, что сквозняки. Я вот помню, Ваня мой застудился. Мороки…

Сычиха ест, не поднимая головы от тарелки.

— Хороший у тебя аппетит, — смотрит на нее Гриппа.

Сычиха поднимает голову, смотрит на Гриппу из-под приспущенных век, потом переспрашивает:

— Что?

— Аппетит, говорю, хороший, — громче повторяет Гриппа и улыбается. — У меня одно наказание, не хочу есть, хоть убей. Не хочу!

— Убей — не хочу, — эхом вторит Сычиха.

— Чего? — улыбается Гриппа.

— Ну что ты заладила: чего и чего? Ничего!

— Да я говорю: ешь ты завидно, любо-дорого посмотреть.

— Мг, — вгрызается в мясо Сычиха. — Завтракать надо хорошо, обедать поменьше, а ужинать не надо совсем.

— А я на вечер наемся — утром и не хочу.

— Ты наоборот. Вечером не ешь, а утром ешь, — с трудом прожевывает Сычиха.

— Так не могу же, — смеется Гриппа. — Я ей говорю, что не могу, а она опять за свое. Ты что, не слышишь? Я голодной заснуть не могу. Поем сальца с хлебцем — глядишь, и заснула.

— А ты смоги, — тихо говорит Сычиха.

— Так не получается.

— Сделай, чтобы получилось. Один раз не поешь, другой раз, а потом и легче будет.

— Нет, — не соглашается Гриппа. — Я лучше и пробовать не буду. По мне, лучше плохо есть, чем силиться и из кожи лезть против жизни. Значит, мне так бог послал.

— Бог? — усмехается Сычиха. — А ты веришь в бога?

— Че ты, Прасковья?

— А так… Веришь? — еще раз в упор спрашивает Сычиха.

Гриппа молчит. Сычиха тоже молчит и, вцепившись обеими руками в скатерть, смотрит в дальний угол кухни, где под образами горит лампада.

— Сколь тебе наливать? — говорит Сычиха.

— Много не надо, — тихо отвечает Гриппа. — Я много не буду. Я, как всегда, до половины чашки.

Они замолкают и не смотрят друг на друга.

Сычиха шумно пьет чай, причмокивает, и лицо ее становится свинцовым. И морщины бегут от губ к носу всякий раз, когда она с шумом и клекотом втягивает в себя кипяток.

Через два дня Диме стало хуже. Через три дня он потерял сознание и не приходил в себя. Василий зарос щетиной и бегал в больницу с кульками, напрямик по лужам, забывая запереть калитку. Собака их разгуливала по улице, голодная, со свалявшейся шерстью. Жену положили вместе с мальчиком, и Василий целыми днями стоял под окнами больницы. На четвертый день почтальонша Шура сказала, что ребенок у молодых умирает. Хотели везти в область, но врач сказал: не надо, не довезут.