Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

А еще я пожертвовала бы всем на свете, чтобы узнать, что Вы испытываете, когда читаете тот монолог. В конце третьего акта. Откуда эта исполинская боль в Ваших движениях? И такая тоска в голосе? Неужели все это игра? До сих пор не могу поверить. И никогда не поверю, что все у Вас — игра! Когда разговор заходит о Вас, Нинка начинает и заканчивает этими словами. Она говорит, что все это искусственность и прикидка. И что Вам довести зал до слез или рассмешить — то же самое, как мне подмести комнату, читая вслух таблицу умножения. Она не любит Вас. Я Вам ничего такого не писала, но теперь скажу: все наши ссоры с Нинкой только из-за Вас. Я устала с ней бороться. И просто запретила говорить о Вас при мне вслух. А вчера она сделала для меня подарок. Вошла, бросила на пол что-то и сказала: «На. Это тебе подарок. От меня. И от него. От твоего белого лебедя». И вышла. Она имела в виду Вас. Сейчас я объясню, причем здесь лебедь. Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Что-то Вы сейчас делаете? Наверное, собираетесь на сп-ль, повторяете слова, думаете… О чем?

Немного посидела сейчас в тишине. Вспомнила Ваш голос. И сразу же память мне подсказала, на что он похож. Мы как-то были с Нинкой на концерте симфонической музыки, слушали Пятую симфонию Бетховена… Кстати, там тоже встретили и аспиранта, и мужчину, у которого вечно отваливается кончик ремешка… Поприветствовали друг друга — старые знакомые. Так вот там, в одном месте, как было написано в программке, зазвучал «трубный глас», «мотив судьбы» — гремела валторна! Долго и тягуче! И я была чертовски потрясена. Потому что Ваш голос похож на звук этой валторны. Это мотив моей судьбы. Я тогда еще сказала Нинке, она что-то со злостью ответила невпопад, и мы рассорились. В очередной раз. А потом, когда ехали с концерта, зимой, на задней площадке автобуса, то назло ей у шофера громко работал транзистор, и вдруг Вы стали читать стихи. И я их с первого раза запомнила наизусть:

Нинку так и затрясло! Это было стихотворение К. Бальмонта. Тогда-то я упустила название, а потом утром помчалась в библиотеку и нашла… Стихотворение называется «Белый лебедь».

Как Вы тогда читали! Для меня это был самый настоящий праздник. Вы, буквально сказать, вступились за меня перед Нинкиной язвительностью. Вы так читали эти стихи, что она открыла рот и смотрела от злости в пол.

После мы долго-долго ехали, молчали. По транзистору уже передавали последние известия, Нинка молчала. Мне было так интересно услышать, что она скажет… Вдруг она поворачивает голову и говорит: «А чего это он подвывал, как голодная собака ночью?» Я так посмотрела на нее и говорю: «Это не он подвывал, а транзистор лежит на моторе, генератор возбуждает электромагнитные волны, и они создают помехи. В катушке транзистора. Надо знать физику. А если не веришь, то пожалуйста!» Пошла, попросила шофера убрать транзистор с мотора, и Нинка замолчала. Вот тогда-то я и запретила ей говорить о Вас. Но это все было давно, почти год назад, зимой. А вчера, напоследок, она опять завела разговор о Вас, специально в присутствии Арика, зная, какая у него горячая кровь. И опять он, глупый, бегал и кричал, что пойдет и «зарэжэт» Вас. Но я ему «зарэжу»! Он боится меня… Я пошутила. Никуда он не пойдет. Да и ножа у него нет. Одна логарифмическая линейка. И та старая.

Ваш портрет я уже упаковала. Он огромный, почти во весь рост. Сто двадцать на восемьдесят. Распакую его там, где придется жить. Наверно, жить буду в каком-нибудь деревянном домике с палисадником и маленьким огородом. Сельская учительница… Завуч. Гроза двоечников и разгильдяев. Но в душе поклонница Вашего таланта и заложница т-ра до конца своих дней. Я уже все придумала и открою свою маленькую тайну. Я открою в школе театральный кружок, и мы разыграем весь репертуар, который идет в Вашем т-ре, весь репертуар, где играете Вы. Конечно, Вы уже догадались, что я буду сама играть в «Стойком»! Я вижу, что Вы догадались, кого я буду там играть. Конечно же ее, ничего не понимающую, сидящую в темноте, обмахивающуюся веером и совсем не смотрящую на Вас, в конце сп-ля, в третьем акте… И мы опять будем вместе. Вы будете играть здесь, а я там. И я буду знать, что на мои слова там, в Жунжыгдэ, Вы здесь отвечаете своими словами и клянетесь, клянетесь мне в любви… А я ничего не слышу. И не понимаю. Просто-напросто смотрю в зал, поверх голов. И… зеваю. Осталось десять минут… Скорее, скорее, надо спешить! Но куда спешить? Куда? Запуталось, я Вам скажу, все чертовски! Так! Не раскисать! Не раскисать! Сейчас встану из-за своего ящичка, поставлю его на пол, сделаю несколько глубоких вдохов — и с новыми силами. Еще осталось целых десять последних минут.