Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Помогло. Я Вам скажу — отличное средство! Встать, походить и поделать глубокие вдохи. Арик меня научил. Легче становится. Почему-то сейчас вспомнила, как Вы вчера кланялись в правую ложу. И совсем даже не тем старичкам, которых пригласили, а другим… Другой… Меня охватывает сумасшедшая ярость! Да, да, конечно, я не люблю всех женщин, которые возле Вас. Но что мне поделать с собой, Владлен Никитич?! Не получается у меня. Тем более что я совершенно случайно выследила эту Вашу нафуфыренную девицу. Извините меня, но и об этом я напишу здесь. Знайте. Хотя, может быть, и наверняка Вы все знаете, и Америк я Вам не открою… Помните, прошлой зимой, Вы вышли из служебного с ней под руку… Она была в меховом манто с ярким платком на голове. Я стояла в арке. И когда Вы подошли вплотную, увидели меня, то чуть не вскрикнули и шарахнулись в сторону. Туфлята у Вас были на тонкой подошве, Вы поскользнулись и едва-едва не грохнулись в снег. Но она Вас вовремя подхватила. Это созданьице — крепенькое. И она цепко держит Вас. У нее хватательный рефлекс — один из главных рефлексов. Он у нее один из главных, которые передаются еще в грудном возрасте, по наследству. И вот представьте, что я встречаю ее в переходе возле центрального универмага. Она куда-то очень спешит. Конечно же меня не узнает, и я преспокойно иду за ней. Думаю, дай я посмотрю, что же это за человек? Я должна была узнать. И понять! Хоть что-то в этой непростой жизни! Хоть что-то! Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Если б Вы видели, как она щупала и лапала все вещи подряд, с каким благоговением ласкала дорогие вещи! Как перенюхала все на свете духи, как она становилась в каждую очередь и лезла в каждую толпу, где только она намечалась… Боже! Перед кем Вы склоняете Вашу прекрасную, умную, седеющую голову?! Перед этим примитивом? Это же именно то самое «шершавое животное», о котором говорил товарищ Чехов. О котором он, Чехов, закричал в голос: «Во всяком случае она не человек!» И этот «не человек» выходит с Вами из театра, с цветами, которые дарят такие дуры, как я. Извините… И этот «не человек» наложил свою маленькую лапку на все, что вокруг Вас, что принадлежит Вам, Вашему таланту. И цепко держит все и вся своей бархатистой лапкой с коготками под маникюром. А Вы… Ах, Владлен Никитич, Владлен Никитич! Вы даете ей деньги, и она их тратит на себя… Не отказывайтесь. Надо однажды увидеть, как она у десяток разглаживает морщинки, у двадцатипяток отгибает уголки, как она пятерки без конца перекладывает из одного отделения кошелька в другое. По нескольку раз! Надо видеть, как она отправляет эти самые старые пятерки первыми на заклание, в кассу, как она берет чек, минут сорок проверяет сохранность духов, изматывая продавщицу чертовски, и наконец покупает. Ведь для нее все это ритуал, для нее это обряд!

Ни в чем я Вас не обвиняю, Владлен Никитич, да и кто я такая, чтобы Вас обвинять. Тем более — ее. И как можно обвинять собаку, что она преданно смотрит в глаза и лижет тебя в нос. Примитив, он и есть примитив. И прекрасно! И на здоровье! Но… Начинаешь задумываться: а что же Вам тогда дороже в жизни? Она? Та, для которой эти десятки и пятерки ласкают слух с такой же силой и пронзительностью, с какой звучит для меня Ваш голос, произносящий в промерзлом автобусе по транзистору: «Лебедь чистый, лебедь белый»?.. Они, эти десятки, потрясают ее воображение так же, как Вы потрясаете меня в конце третьей картины, умирая, но читая, читая стихи. О неразделенной любви. И для меня свят тот момент, когда зазвучит Ваш голос. А для нее свят момент, когда зашелестит над кассой четвертак. И упадет в тарелочку. Простите меня. Может быть, я совершенно не права, но мне так показалось. Бог с ней. И они тоже есть. И они живут. В такой многообразной жизни всему есть место. И жукам, и птичкам… И ей найдется место.

Сегодня пошла в камеру хранения получать свои вещи, а кастелянша говорит: «Тут у вас еще одно место есть». И выносит ящик… А в нем неотправленные письма. Для Вас письма. И я вспомнила. Помните, я просила Вас подать мне знак со сцены на поклонах, умоляла Вас, но Вы проигнорировали меня. И я обиделась. Писала письма — и не отсылала. Складывала. Знаете, я взяла этот ящик, принесла, поставила на пол, Нинка сидит, перевязывает книги, смотрит на меня и смеется. А рядом на полу лежит Ваш портрет. Я беру его и начинаю заворачивать. Нинка смеется все больше и больше. В голос. Потому что рядом, на полу, лежит тот самый пакет, который она принесла вчера и бросила. Я смотрю то на ящик, то на пакет, то на портрет. А Нинка просто заходится от смеха. Да и я, честно говоря, тоже стала посмеиваться. Чуть-чуть. А про себя почему-то вспоминаю те стихи, что Вы читали: