Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

Все упаковали, сложили, а душу не сложишь, не запакуешь. И вот теперь, когда до такси остался час, бросилась как скаженная к бумаге и пишу. На ящичке. Несравненный мой Владлен Никитич! Я уезжаю! Очень далеко! Навсегда. Не спала всю эту ночь и всю ночь напролет разговариваю с Вами. Вы появлялись неожиданно, и было непонятно, наяву или во сне. Стояли возле моей кровати, улыбались, разводили руками… Какой Вы красивый человек, Владлен Никитич! И как некрасиво поступает природа, создавая такую непостижимую гармонию. Как она чудовищно жестока по отношению к некрасивым, как она преступно холодна к нам, кому и вовсе надеяться не на что.

Я напишу Вам сегодня все, чего бы мне это ни стоило. Потому что за два года моих писем Вы не нашли в них ни строчки правды. И я бы никогда не написала этого письма, если бы не знала, что оно последнее. Можете вздохнуть свободно. И перекреститься. Больше я Вам писать не стану. Прошло пять минут. См. на время.

Что, что сказать Вам еще и еще раз? Как достучаться в эту наглухо закрытую дверь? Чтобы до Вас дошел отдаленный звук? Хочется бить и бить в эту дверь, колошматить всю жизнь. И только чтобы на один-единственный миг приоткрылась она и на пороге стояли Вы, улыбаясь своей сумасшедшей улыбкой. Потому что все эти два года между нами была преграда. Два долгих года — и ни разу не поговорить с Вами, не прикоснуться к Вашим волосам, не потрогать, хотя бы случайно, в толпе, Ваше зеленое пальто. Одни надежды, одни обещания судьбы. Как я устала от Вас, Владлен Никитич. И если бы Вы видели, как я каждый раз иду к Вам, словно на Голгофу. Поначалу вроде ничего, но чем ближе к вершине, ноги сами поворачивают назад. Милый Владлен Никитич, простите меня за эти ошибки, но я спешу, а хочется сказать так много… И так мало времени… И все слова нежные к Вам совсем не высокопарщина. Просто я по-другому не умею, вот и все. Да еще я все десять лет училась в украинской школе, и это тоже оставило след. См. на часы. Прошло еще пять минут. Осталось… «Всего ничего», как Вы говорите в «Стойком рыцаре» сакраментальную фразу. В финале. На аплодисменты.

Вчера я чертовски перепугалась. Как всегда выехала за час пятнадцать до начала сп-ля, чтобы походить перед входом, рассмотреть, кто сегодня пожаловал к нам в гости и заодно встретить Вас. Увидеть издалека, из арки, в последний раз.

Вдруг на проспекте троллейбус останавливается и стоит минут тридцать, не меньше. Оказывается, кросс на приз центральной газеты. Все стоит, они бегут. Пробка. Я чертовски разволновалась, пробираюсь к водителю, все на меня шикают, прошу открыть дверь. А он мне так через губу… Словом, я на него заорала и стою. Он на меня смотрит, я на него. А от волнения билет-то съела! Пробежали спортсмены — тронулись, на следующей остановке заходит контролер. Билета нет, все на меня зыркают, да еще только что скандалила. Сразу же появляется какая-то бабка, знаете этих бабок, с Вами в «Гнусном лекаре» такая же выступает. Вашу мать играет. Слушайте дальше. Появляется эта бабка и начинает меня учить жизни и смерти. И я не выдержала, Владлен Никитич. Как все это было пошло! Потом уж ничего не помню. Стою на тротуаре, эта же бабка меня и успокаивает, троллейбус отъезжает, все из него пялятся на меня. Позабавила я их. Развлекла. Прихожу в себя и вдруг соображаю: ведь эта остановка за тридевять земель от т-ра. И вот я бегом, до него самого, на своих двоих. Прибежала за пятнадцать минут, на лишний. Народу уже видимо-невидимо. Моя бронь, которую через друзей доставал Арик, пропала! Эх! Зла на эту жизнь не хватает. Начала на лишний. Да еще понабежали какие-то студенты. И через этот троллейбус не купила хороших цветов. Звоню в общежитие Арику, чтобы он купил и привез. Спасибо, позвали. У нас не зовут к телефону, но я так говорила с вахтером, что он позвал. И все кувырком! Одно расстройство, Владлен Никитич! Такое забрало зло, что хотелось кого-нибудь укусить… И все-таки я увидела Вас. Когда я спускалась бегом с проспекта, в Вашу узенькую перед т-ром улочку, то побежала не к парадному входу, а на всякий случай завернула мимо служебного — я же хохлушка, хитрая. И не просчиталась! Сумасшедшая судьба! Я Вас увидела. Вы как раз входили во дворик, и я успела захватить Вас краешком глаза. Что это за кепочка была на Вас? Я никогда ее не видела. Она похожа на кепочку Олега Попова, только поменьше. И уже потом в арке я сделала, как всегда, за Вами шаг и опять не переступила ту самую черту… Помните, я Вам писала, что там, в арке, есть заветная черта, которую я запретила себе переступать после случая с Вашей женой. А Вы уходили дальше во двор. Я смотрела Вам в спину и прощалась. Потом вышла к главному входу. Там все уже было в разгаре. Много старых знакомых лиц. Опять был один аспирант из нашего ин-та. Он меня тоже увидел, кивнул. И я ему чуть заметно, но сразу отвернулась. Он странный мужчина. Всегда говорит долго и путано, а глазами шарит по тебе, как будто ищет ниточки. Так закройщик, когда примеряет платье, смотрит: подошло или не подошло. Я его еще на втором курсе отшила. Была опять Ваша самая рьяная поклонница. Не вполне нормальная женщина. Та, которая меня ревнует к Вам. В старинных перчатках до локтей, с лицом куклы из комиссионного магазина. Был тот мужчина, у которого всегда отваливается кончик ремешка: наверно, «собачка» на ремешке слабая. И другой мужчина. С таким резким визгливым голосом, с бородой и в тапочках. Тот, который всегда кричит вверх, к люстре, «браво». Была группа не очень трезвых студентов теат-го ин-та. Они вечно суетятся перед фойе и мешают. Я не люблю их, потому что с ними всегда приходят студентки, крикливые девицы с круглыми навыкате глазами. И какие из них получатся артистки, не знаю. Садистки из них получатся неплохие — это точно. Так кричать, и где? Возле храма!