Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Вот ты, ты! — Дергаясь, Барбарис стал совать на прощание измазанные в мазуте пальцы в лицо Лындину. — Вот ты умеешь, черт возьми, держать ее, золотую рыбку! Умеешь ее держать за хвост, за жабры! Молодец! Такую невесту отхватил! — И, дергаясь, засмеялся каким-то лающим, неприятным Лындину смехом. — Ты у нас молодец! Я так и думал, что ты этим кончишь! Это не то, что я — «не пришей кобыле хвост!». Ты у нас парень хоть куда!

Лындин был уже не рад, что посадил Барбариса в машину, и хотел, чтобы тот поскорее ушел. Но тот не спешил. На него, похоже, нашло вдохновение говорить. Он открыл дверцу и что-то долго и путано рассуждал о том, что и в его жизни, в жизни Барбариса, и подобных ему тоже есть своя сермяга, свой смысл. Потому что нельзя спать в тридцать лет, потому что нельзя даже дремать в тридцать лет, потому что надо идти вперед, надо смотреть за горизонт!.. И все куда-то надо, надо! Идти, смотреть, спешить! В таком духе. И, дергаясь как припадочный, все время размахивал своими грязными лапами, хватая накидку на сиденьях.

Он так надоел Лындину, что разболелась голова, и был момент, когда нестерпимо хотелось ударить Барбариса по лицу, захотелось выкинуть его из машины. И Лындин пригласил назавтра его к себе на ужин. Он пригласил его только потому, что хотелось как можно скорее остаться одному. Да еще вокруг ездили мальчишки, и Лындину все время казалось, что кто-нибудь из них зацепит за открытую дверцу и поцарапает ее. «Это он сегодня придет! — со страхом понимает Лындин. Кошмар! Что же придумать?!»

Но в голову ничего не приходит, и он засыпает. Теперь ему снятся нескончаемые вереницы машин. Машины, машины различных марок. И в каждой из них сидит он. Потом он видит, что на голове у него, у Лындина, арбуз, он крепко держит его и боится, чтобы тот не упал, а рядом сидит Барбарис и говорит: «Да, ты молодец, Витька! Ты умеешь держать арбуз в руках! Но и стоять на месте тоже нельзя, да? Надо катить его вперед!» Барбарис быстро и ловко срывает арбуз с головы Лындина и бьет о землю, тот лопается — и вдруг… Вдруг оказывается пустым, без мякоти, набитым какой-то чепухой: окурками, пуговицами, фантиками от конфет, какой-то жидкостью, похожей на холодец, подрагивающей и как бы склеивающей всю эту мерзость вместе. И так все это неприятно Лындину, что хочется убежать.

Здесь его толкает Наташа, и он просыпается.

— Не храпи, — говорит она. — Поговори со мной.

— О чем? — механически спрашивает, не открывая глаз, Лындин.

«Что за чепуха снится! — думает он. — Почему приснился этот идиотский арбуз? Странно все-таки устроены сны…»

— О чем хочешь, о том и поговори, — доносится голос Наташи.

«Не о чем с тобой говорить!» — чуть не срывается у Лындина с языка, но он молча переворачивается на другой бок.

«А почему я сейчас этого не сказал, почему?! Надо было сказать! Что, не так? А о чем с ней говорить?! О чем? И скажу! Еще как скажу! Что они, купили меня «Жигулями», купили меня всем этим барахлом: телевизорами, коврами, хрусталями? Нет, не купили! Меня этим не купишь! Я не из них!»

Лындин долго еще кричит и топает ногами, но, правда, про себя. Он ни с того ни с сего так разошелся, что даже переменил под щекой руку и на минуту приоткрыл глаза.

Наташа по-прежнему спокойно и безнадежно смотрит в окно. Ее профиль во время беременности оплыл, появился второй подбородок. И от этого в лице, и без того далеком от совершенства, стала проступать брезгливость. Лындин закрывает глаза и подкладывает под голову обе руки.

— Тяжело тебе со мной? — тихо говорит Наташа.

«А голос приятный», — удивляется Лындин.

— В каком смысле тяжело?

— Во всех.

«Только бы плакать не начала», — думает он. И вслух:

— Ну, что ты, перестань, успокойся, тебе вредно.

— А что тебе вчера папа говорил?

— Я крыло переднее примял… Он увидел.

— И что сказал?

— Ну, говорит… там… не помню уже. Ладно.

— Не «ладно», а говори.

— Что говорить?

— Он обидел тебя?

— Нет, не обидел.

— Но он же кричал на тебя? Я из окна смотрела. Да?

— Нет.

Наступает тишина. Лындин чувствует, что Наташа смотрит на него. Он открывает глаза и встречает на себе пристальный взгляд жены. Так они смотрят друг на друга довольно долго. Потом оба, в одну и ту же секунду, отводят глаза в сторону. Наташа смотрит в окно. Лындин смотрит на подушку, вывернувшуюся прямо перед самым носом. Подушка большая, мягкая, наволочка приятно ласкает щеку, щекочет шею, манит спать, спать… Лындин закрывает глаза.