Дмитрий Бавильский - Красная точка

– Мы его потеряли. Давно и безнадёжно. Он не здесь и не с нами. Надежда Петровна его околдовала. Мёдом у неё намазано, что ли.

О том, что у Васи на мёд аллергия, выражая коллективное неосознанное, они, конечно, не помнили. А тот продолжал приставать с расспросами, пока не попал на Тецкого, Корецкого, Никонова и Незнамова, которым Петровна уже не могла отказать. Манипуляция вышла нечаянной, но крайне наглядной.

Нехотя Петровна начала пересказывать сюжет про Писателя и Профессора, которых Кайдановский ведёт внутрь зоны. Вспомнила про дребезжащую дрезину. Про кусты, неожиданно вскипающие под напором незримого ветра. Так детям рассказывают сказки, глядя куда-то в сторону.

– И вот камера плавно движется над ручьём, на дне которого видны стволы ржавого оружия, полустертые монеты и иконные лики. Какие-то пружинки, заросшие тиной и водорослями, проржавелые болты и гайки, стоматологические инструменты… А потом все персонажи (их трое) попадают в живописные руины, в центре которых звонит неприкаянный телефон, пока с потолка, по стенам, то ли льются, то ли струятся потоки холодной воды, олицетворяющей безжалостное время. А вдали, по холмам, заросшим осокой, бегает слепой, одичалый чёрный пёс. Впалые бока его облеплены репьями.

Тарковской умрёт через год после того, как Вася окончит школу. Сквозь вой глушилки он будет слушать репортаж парижского RFI с похорон из собора Александра Невского и игру Ростроповича на виолончели, поставленной у его паперти. Вася запишет эту новость своим плеером Sony, так как пальчиковые батарейки какое-то время уже продаются во всех киосках Союзпечати; вскоре фильмы Тарковского один за другим пойдут по советскому телевидению. Затаив дыхание, Вася впервые посмотрит «Зеркало» и даже «Сталкера». Первое разочарует его своей простотой, второй – неоправданными ожиданиями: из пересказа Петровны Вася намечтал грандиозную, духовидческую фреску, видимо невозможную в реальности социалистического кинопроизводства.

На «Зеркало» они соберутся с Марусей в «Знамя». Позовут с собой Пушкарёву, та замешкается, они опоздают на сеанс, чтобы ещё на чуть-чуть оттянуть неизбежное разочарование. Призрак его так и маячил в тесном фойе, возле будки билетёра, почему-то пахнувшей, когда ты наклонял лицо к арке окошка, густыми чернилами. Ожидая фильма, гуляют по арбату Кировки, среди цветущих лип, скрывающих крыши купеческих особняков и витрины пустых магазинов. Доходят до кинотеатра «Октябрь», увлекаются афишей «Кабаре» с носатой и глазастой Лайзой Миннелли в два человеческих роста и меняют «русскую духовность» на пряный кинематографический декаданс, заслуживший восемь «Оскаров». Все эти перестроечные новинки непредсказуемы и грозят обернуться то ли сиюминутной халтурой и полным провалом, смешивающимся в одном потоке одновременного поступления (то же самое, впрочем, касалось и книг, и многочисленных «возвращённых имён» художников и скульпторов), то ли незабываемым впечатлением, способным перевернуть жизнь, Мазила, рисовавший афишу, так надругался над образом главной героини, что некоторое время они сомневались, идти или не идти. Пушкарёва напрочь отказалась, и тогда Тургояк, подобно Верочке из «Служебного романа», убеждённо воскликнула: «Надо брать».

Всю оставшуюся неделю, каждый вечер Маруся ездила на Кировку в «Октябрь». Фильм заворожил, а сама она настолько слилась с образом Салли Боулз, что это на годы вперёд определило тургор её внутренней жизни.

Вечером, придя с дежурства, отец оценит находку «Роман-газеты» как исключительный подарок судьбы, тут же включит «Ригонду», чтобы уже рядом с ней и со всем мировым эфиром просмаковать оттепельную запрещёнку. Переплетёт он «Один день Ивана Денисовича» под одной обложкой с безопасными Валентином Распутиным и Василием Беловым, чтобы в случае потенциальной опасности враги (интересно, как он их себе представлял? Как визуализировал?) не могли отыскать в дому лишнего компромата. Точно компромат бывает когда-нибудь лишним: привыкшее к усложнённым правилам жизни в Советском Союзе, сознание начинало играть в ментальные игры, непредсказуемой барочной избыточности. Понятно же, что, в случае чего , никого из органов обмануть или хотя бы ввести в заблуждение такими вот кустарными приготовлениями не получилось бы. Но мозг уже сам, независимо от жизни вокруг, вырабатывает липкое вещество ожидания, обретающего порой странные формы.