Дмитрий Бавильский - Красная точка

К примеру, именно так она выжила Андрея Козырева – соседа Васи из первой квартиры. Вася жил в первой, а Козыревы, которых никогда и нигде не было видно, соответственно, во второй дверь в дверь, притом что Вася никогда у них не был (их квартира почему-то представлялась бездонной) и даже плохо представлял, как выглядят родители Андрея. Он и его-то почти никогда не встречал, ни в подъезде, ни во дворе, ни даже в школе – сосед ходил в кружки и секции, был загружен до макушки, а вот у Петровны возникал время от времени. С задумчивым видом брал очередной том Большой Советской Энциклопедии, откуда в тетрадку переписывал данные про очередное карликовое государство, типа Гонконга или Западного Берлина, которыми почему-то интересовался.

Видимо, Козырь, как звали его за глаза, был из тех, кто не способен участвовать в чужой жизни: живёт себе наособицу такой парень, от которого всем ни холодно, ни жарко, смотрит всепонимающими глазами и молчит. Мимо прошелестит, если встретишь в подъезде или в коридоре, точно вялый лист осенний, поздоровается неслышным голосом, точно пересохшим от внутренней перекиси. Такие люди в глаза смотрят неохотно, зато от даров не отказываются почти никогда.

В библиотеке всегда угощали фруктами: все знали, что Татьяна, родная сестра библиотекарши, заведует кафе возле татаро-башкирской библиотеки, поэтому отоваривает Петровну дефицитом сполна – абхазскими мандаринами у нее можно было разжиться не только перед новым годом, а ещё родственники из Ташкента регулярно поставляли айву, хурму, не говоря уже о молдавских яблоках и грушах, благоухавших на весь книжный закуток тайным медом. Смешиваясь с книжной пылью, все эти натюрморты давали фантастическую сладость, более не разложимую на оттенки.

Продуктами и «товарами первой необходимости» (и даже «стратегически первой») Чердачинск снабжали не очень – в основном трупами продуктов не слишком разнообразного ассортимента. В овощных пахло обычно сырой землей и соленьями, плесневевшими в эмалированных ваннах детских размеров с крышками из оргстекла, тем удивительнее были натюрморты, каждый раз выкладываемые Петровной (что она, каждый день фрукты в пакете носила? [38] Особенно модны были пластиковые пакеты под фирмý, производство которых наладили цеховики, – на одной его стороне возникал портрет правильно растрёпанной Аллы Пугачёвой с томной усталостью во взгляде (она уже тогда выглядела надорванной от всенародной любви), с другой – Михаил Боярский, по-лакейски расчёсанный на прямой подбор, стоявший у кормы какой-то неправдоподобной яхты. Семиотик сказал бы, что эти пакеты не отсылают к чему бы то ни было, но репрезентируют сами себя. Советские представления о прекрасной (полноценной, человеческой) жизни потребительского общества обязательно содержали изящные жесты в жанре упаковки – сего советская торговля, не знавшая ни конкуренции, ни возможности насыщения спроса, была лишена в принципе, грациозно обходясь во всех жизненных случаях крафтовой бумагой. Пакеты (подобно вкладышам и этикеткам от жевательной резинки) являлись предметом зависти и многолетнего культа. За ними охотились, их берегли, складывая «книжечкой», чтобы не мялись, и носили в сумке, их, наконец, аккуратно стирали, стараясь не повредить красочный слой, со временем начинавший капризничать – куда там тосканским фрескам. ) среди подшивок «Правды», «Красной звезды» и «Известий».

Яблоки, груши и даже апельсины в библиотеке были всегда настоящими, полноценными, восковыми. Нездешними. И хотя этому плодовому изобилию Петровна демонстративно не придавала никакого значения (ну, лежат и лежат, как если так оно и надо – точно здесь в каждом классе по холодильнику, набитому витаминами), выглядело это приглашением подглядеть за чужой жизнью. Словно бы вам на секунду приоткрыли дверь в другое измерение, где не только физики спорят с лириками, но и, причём без намека на ажиотажный вещизм, раз и навсегда решены все «материальные вопросы». Петровна придумала утопию наподобие райского сада с фонтанами доверчивой газировки и фруктовыми клумбами, ожидавшими усталых путников, завернувших сюда с пыльной дороги, дружелюбно предлагая разделить с ней невиданную радость изобилия.

Руфина Дмитриевна кричала с балкона о том, что в кастрюле доходит гречневая каша, и об этом раритете слышал весь двор. Надежда Петровна поступала иначе – она заставала чужое осязание врасплох, сбивала накатанные ориентиры, из-за чего школьнику, забежавшему за учебником или сборником сказок Пушкина, учительнице, зашедшей вытянуть ноги, затёкшие у классной доски, начинало одинаково казаться, что внезапно они оказались внутри оазиса, точнее, его миража, только-только начавшего метаморфозу своего материального осуществления.